Однако все сомнения, страхи и опасения вскоре рассеялись. Помог случай. Константин собрал к праздничному столу выпускников высшей Магнаврской школы, с которыми учился. Среди них были художники, сочинители, поэты, скульпторы. Повод собрать друзей у Константина был важный. Закончив «Жизнеописание Василия Македонянина», он решил взяться за новый большой и полезный труд. Он задумал написать историю всех двадцати девяти византийских фем - провинций. Константин считал, что не имеет ни сил, ни права взяться один за эту работу, огромную по его замыслам. «История о фемах» представлялась как общая история всей Византии, и ему надо было посоветоваться с такими мастерами слова, как Метафраст, Акрит, Камениат и другими - молодыми - сочинителями.
Пока он советовался с ними, поэт Геометр сочинял оду о прекрасной Елене, а его друг, уже маститый художник-резчик по мрамору, слоновой кости и дереву, трудился над камеей. Мелитон - услаждающий мёдом, сидел в кресле сбоку от Елены и, чувствуя себя свободно, словно в своей мастерской, ловко работал резцом на белой полированной поверхности пластины из слоновой кости.
Императрица Елена заметила, как трудился Мелитон, и по тому, как часто он на неё посматривал, поняла, что она привлекла внимание художника и он создаёт её образ. Она не посетовала на Мелитона. Ей даже понравилось, что она обратила на себя внимание известного в Константинополе художника-резчика, но старалась не показывать вида, что догадывается о том, чем занят Мелитон. Слушая оживлённую беседу друзей Константина, Елена сидела в кресле с застывшей полуулыбкой на лице и тем самым давала Мелитону возможность запечатлеть её образ в благоприятном виде. Елена и Мелитон находились в эти часы в состоянии, близком к одиночеству. Елене ничто не мешало быть увлечённой беседой и не участвовать в ней. Мелитон же, одухотворённый прекрасным лицом, забыл об окружающем мире и жадно творил живой образ.
Постепенно все заметили, чем захвачен Мелитон, но никто не позволил себе проявить любопытство, нарушить его одиночество. В атмосфере ярко освещённого солнцем зала витал дух взаимопонимания людей творческого ума. И старший из них, Симеон Метафраст, многие годы вращаясь в кругу скульпторов, поэтов и художников, знал, что во всех них присутствует этот дух взаимопонимания, заставляющий оберегать творческие порывы сотоварищей, давать возможность проявлять их в любой обстановке. Так вели себя гости Константина Багрянородного в этот день, когда в одном из них проснулась жажда творчества, когда его посетило вдохновение. При взаимном понимании творцов рождалось произведение высокого искусства, которому суждено было пережить века, - камея Елены прекрасной. Сам Багрянородный тоже ощущал царящий в зале дух творчества и испытывал удовлетворённость. «Всё так и должно быть», - сделал вывод Багрянородный.
Позже было ещё две подобные встречи. Мелитон завершил создание камеи и преподнёс её Багрянородному и Елене. Они же, вдоволь налюбовавшись ею, передали её в руки собравшихся ценителей высокого мастерства. И Симеон Метафраст выразил общее мнение друзей двумя словами: «Это божественно».
Потом, в одиночестве созерцая камею, Багрянородный сделал открытие: образ его прекрасной супруги был многозначен. Каждый раз он открывал в нём новые черты, и самой замечательной чертой было то, что Елена обещала нечто. Константин не мог выразить словами, в чём заключалось её обещание, но он ждал и надеялся, что всё наконец прояснится.
Случилось это спустя много месяцев, вскоре после Рождества Христова. Был поздний вечер. В Магнавре всё затихло, погрузилось в сон. Елена и Константин тоже готовились ко сну. Они все супружеские годы спали вместе. У них не было раздельных опочивален. Им не хотелось разлучаться даже на ночь и встречаться на ложе от случая к случаю. Нет, они любили друг друга так сильно, что даже короткая разлука огорчала их, приносила страдания. Они были молоды, полны жажды жизни, в них жила постоянная потребность ощущать друг друга. Так было и в эту январскую ночь. Их повлекло в объятия неодолимо, и, едва оказавшись на просторном ложе, они слились своими юными телами, утонули в нежности, и Елена приняла Константина с каким-то небывалым жаром, отдалась ему, самозабвенно шепча: