Сильван продал кибитку, но цену взял немалую: три пары коней можно было купить. Однако кибитка того стоила. Это был тёплый дом на колёсах, обитый кошмой и бычьей кожей. Сидеть и лежать в нём доставляло удовольствие. Гонгила всё это опробовал, и теперь можно было торить дорогу к дому. Но вновь навалилась суровая погода, подули сильные северные ветры, поднимая тучи песка. Даже у бывалых воинов не хватало мужества двигаться навстречу этому ледяному, колючему потоку. Гонгила, который отвечал за жизнь императора, не хотел рисковать. Он каждое утро выходил из оазиса, слушал вой ветра, ощущал его удары, возвращался замёрзший, посиневший и говорил:
- Придётся, Божественный, потерпеть ещё день-другой.
Багрянородный не возражал. Он был доволен тем, что Иоанн Куркуй уже в пути. Сам он пока набирался сил. И рядом с ним остался учёный муж, историк Емелиан, который тоже приболел. В беседах с учёным о Юстиниановом времени прошло несколько дней. И однажды Гонгила сказал императору:
- Божественный, нам ничто не мешает выйти в путь к Константинополю. Ветер подул с юга, мягкий и тёплый.
Настал день, когда Багрянородный, сопровождаемый сотней гвардейцев, Гонгилой, Никанором и Мардарием и Прохором, покинул селение Юса и двинулся в долгий путь на север, к Анкире.
В феврале установилась тихая погода. Днём было тепло. Хорошо пригревало солнце. Константин с каждым днём крепчал и уже покидал тёплую кибитку, садился на коня и скакал вместе с гвардейцами, пока не наступала усталость. Постепенно он вновь начал размышлять о приобретении в Керебелах. Ему не давал покоя рассказ Иродиона о том, как на его глазах подожгли пары «дара Божьего» и они запылали факелом. Почему он так горел? Этот вопрос стал главным, на который надо было найти ответ. Константину увиделось нечто общее между «даром Божьим» и кипящей водой, от которой исходит пар, способный обжечь руку. Подобный же пар выходит и от «дара Божьего», и разница лишь в том, что один из них ещё и горит. Выходило, что «дар Божий» силён своим огненным существом.
Багрянородному понравилось то, как он разобрался в природе двух жидкостей: там пар и тут пар. А размышляя дальше, Константин поставил себе другой вопрос: сколько пара может выделить «дар Божий»? Ему было знакомо то, что вода из сосуда может выкипеть полностью. Сколько пара выделится из «дара Божьего»? Тут всё оставалось загадкой. Чтобы проверить свои домыслы, ему нужно поспешить в Анкиру и там вместе с дотошным Иродином попытаться выпарить хотя бы один сосуд. И не только выпарить и сжечь, но так же, как водяной пар, превратить опять в жидкость. Что из этого получится, Константин не мог знать. Но само желание превратить «дар Божий» вновь в жидкость заинтересовало его настолько, что он уже не находил себе покоя.
Подгоняемый жаждой осуществить нечто витающее в облаках разума, Багрянородный торопил свой отряд. Он спешил добраться до Анкиры. Было сокращено время отдыха днём, позже останавливались на ночлег, раньше поднимались. Никто из окружающих не мог понять, почему Багрянородный вдруг затеял спешку. Наконец Никанор, который постоянно был рядом с императором, попросил его поделиться своими тревогами.
- Божественный, скажи нам, что заставляет тебя так спешить в Константинополь? Ведь мы и коней можем загнать.
Но Багрянородный не желал делиться своими мыслями ни с кем. Они, счёл он, должны пока оставаться его тайным достоянием. Но он нашёл возможным успокоить Никанора и всех прочих тем, что сказал:
- Мы спешим в Анкиру и только в Анкиру. А там всё пойдёт своим чередом.
- Ну, Анкира уже близко. День-другой - и мы в ней, - утешился Никанор.
В этот день отряд Багрянородного достиг озера Туа, от которого до Анкиры оставалось не больше двух дней пути. Ночь отряд провёл на берегу озера. На вечерней заре воины подстрелили десятка два гусей и с жаром начали готовить ужин. Гусей ощипали, опалили и потом жарили, как баранов, на вертелах. Всем досталось по хорошему куску гусятины. Не отказался от угощения и Багрянородный. Никанор принёс ему самого крупного гуся и при этом заметил:
- Это русские гуси. Они у нас за Новгородом на озёрах табунятся, там и птенцов выводят. По осени косяками улетают на юг.
- А я об этом ничего не слышал. Ты когда-нибудь сам-то на них охотился? - спросил Багрянородный.
- Мы, черниговские и белгородские, всегда с новгородцами дружили. Там у нас родни много, потому ездили в Новгород на лето и осень, на охоту ходили. Птицы к этому времени на озёрах - гусей, лебедей, уток - столько, что воды не видно. Хоть руками бери!