- Но на кого мне опереться, Божественный?
- На тех, кто сегодня предан нам: на Тавриона, Форвина, Василида.
Все наши сановники присягнут тебе. У тебя будет своя гвардия. И мой тебе совет: как только Роман Лакапин появится во дворце, поставь его во главе моей гвардии. Он честолюбив, но тебе станет служить верно.
Неподалёку за низким столом, забыв о договоре Византии с Русью сидел будущий император Константин Багрянородный и напряжённо вслушивался в то, о чём говорили мать и отец. И это напряжение отражалось на его лице. Оно было страдальческим. Багрянородный и представить себе не мог, что живой отец вдруг уйдёт из жизни. Он уже знал о непомерных невзгодах императора, выпавших на его долю, и понял, что всё это надломило его здоровье. И выходило, что последний удар, нанесённый ему дядей Александром, оказался смертельным. Почему же он, сын, не преградил дяде путь к отцу, не защитил его, когда дядя вломился в покои и начал терзать своего старшего брата? Багрянородный не заметил, как из его глаз потекли слезы. Мать, увидев плачущего сына, подошла к нему, чтобы как-то утешить его.
- Успокойся, сынок. Твой отец говорит о неизбежном. Никуда от этого не уйдёшь. Нам с тобой надо хранить его честь, выполнять заветы.
- Спасибо, мама, я постараюсь больше не плакать, - по-взрослому ответил Багрянородный, утирая слезы.
Прошли ещё одни сутки страдания близких императора и увядания его самого. В полдень прибыл с докладом логофет Таврион.
- Божественный, всё исполнено, как велено тобой. Анатолик дал тагму гвардейской кавалерии, которая стояла в северном пригороде столицы, и сегодня утром царь Александр выступил на Филиппополь.
- Вот и славно. Теперь слушай. Завтра день апостола Иоанна Богослова. Церковь его чтит, именует апостолом любви, ибо он всей своей жизнью и трудами учил, что человек без любви не может приблизиться к Богу. Я хочу, чтобы мой сын познал через Иоанна Богослова любовь к Богу. И завтра Зоя-августа пойдёт с ним в храм Святой Софии, Там должно быть и императору, но у меня нет сил.
- Божественный, мы отнесём тебя на кресле, - сказал Таврион.
- Может быть, я соглашусь. Утро вечера мудренее. А сейчас съезди к епарху Форвину. Передай ему мою волю: завтра с утра никого не выпускать из столицы. Но впускать можно. И так до полудня. - Император устало закрыл глаза.
Таврион поклонился и ушёл. Ему было над чем подумать. Он знал, что Божественный доживает последние дни, страдал за него и боялся за свою судьбу. Не хотел он видеть на престоле Александра. Да и мало кто из сановников чтил его, разве что близкие к нему молодые и распущенные вельможи. Таврион был убеждён, что Александр выдворит из дворца всех, кто верой и правдой служил Льву Мудрому. По пути он встретил евнуха Гонгилу и наказал ему:
- Приготовь дорожное кресло. Поставь его около опочивальни Божественного. Да утром будь рядом, чтобы я тебя не искал.
- Так и будет, господин Таврион, - ответил двадцатилетний Гонгила.
Он возмужал, был высок ростом, широкоплеч и мягок нравом, учтив.
Взяв с собой двух телохранителей, Таврион отправился в аристократический квартал Ниттакий, где возвышался среди прочих особняков дворец епарха Константинополя Форвина. Он шёл и думал о том, что скрывалось за повелением Льва Мудрого не выпускать никого из города. И всё сводилось к тому, что недоброжелатели могут вынести из Константинополя некую тайну. Так или иначе, но тайна должна быть сокрыта от брата Льва Мудрого, Александра, пришёл к выводу Таврион. И он успокоился, поняв, что император задумал деяние во благо империи. С тем логофет дворца и появился в палатах епарха города. Пятидесятилетний Форвин, потомок родовитых патрициев, встретил Тавриона с приветливой улыбкой, но погасил её и спросил:
- Как Божественный?
- В светлом разуме и повелевает, - ответил Таврион.
- Выходит, что и ты ко мне с повелением Божественного?
Форвин провёл Тавриона в покой, стены которого были обиты бархатом мягкого бежевого тона, усадил к столу, сел сам, наполнил кубки вином, и старые друзья просидели в беседе полный час.
На Константинополь опустился тёплый майский вечер. С Босфора дул лёгкий и прохладный ветерок. Это уходил последний спокойный день перед чередой важных и болезненных событий и потрясений.
Царь Александр, получив в своё распоряжение тагму гвардейской кавалерии, не помчался сломя голову к рубежам Болгарии. Он ехал медленно, как на прогулке, и всё время думал о том, по какому поводу его выпроводили из Константинополя. К вечеру того же дня, когда за городком Силиврия начался большой лес, Александр увёл кавалеристов в него. Там он велел располагаться на привал. Потом Александр собрал турмархов - средних командиров - и повёл с ними беседу, в которой не прозвучала ни одна повелительная нота.