- Ты верно заметил, Багрянородный, - отозвался князь Баграни.
И прошла неделя пребывания Константина и Елены на земле прадедов. Они побывали на армянской свадьбе, отдали дань праху предков. Перед дворцом Багратидов на площади было устроено для них ристалище воинов.
На нём не было пролито ни капли крови, гости увидели лишь превосходное искусство сражения на мечах. Вечерами Багрянородный старательно записывал свои впечатления или рассказывал о них скорописцам, и они трудились в поте лица.
Настало время прощаться. Провожали гостей всем городом. Четыре лошади были навьючены подарками, но самыми дорогими для Константина и Елены были две камеи - их портреты, высеченные на мраморе. На розовом поле светились два живых лица. Елена была олицетворением красоты, Константин строг и мудр не по-юношески. Прощаясь, царь Мовсес сказал:
- Я навещу Константинополь в твоё царствование, басилевс.
- Желанный гость, мы встретим тебя с радостью.
Под прощальные взмахи тысяч рук две колесницы и двести всадников покинули Эребуни, уходя на запад вновь горным каменистым путём.
Возвращаясь к морю, то в седле на просторной дороге, то в колеснице, Елена и Константин поняли, что их связывает нечто большее, чем дружба с детских лет. Когда они неотрывно смотрели друг на друга, у них сильнее бились сердца, руки тянулись к пожатию, к ласке. Им трудно было сдерживать эти порывы. И когда Константин брал в свою руку маленькую, с длинными пальцами ладонь Елены, в его груди разливалось благостное томление. А Елена опускала глаза, и щеки её рдели. В конце концов они поняли, что с ними произошло. Они перешагнули грань отрочества, вступили в юношескую и девичью пору. Их постоянное общение, внутреннее понимание друг друга дали свои плоды, у них всё было в гармонии. Константин видел, как мужественно переносит Елена тяготы долгого путешествия, она всегда общительна, отзывчива, ни на кого из приближенных, из слуг не косится взглядом, не скажет недоброго слова. Её трудно было вывести из равновесия, она отличалась терпеливостью, не знала, что такое капризы.
Может быть, Константин сам создал такой безупречный образ девушки, которую полюбил, ан нет, он постарался быть правдивым и ничего не приукрашивал. И ему хотелось, чтобы со временем в Елене не проросли никакие низменные черты характера, чтобы она всегда оставалась чистосердечной, побеждала зло доброжелательностью, не страдала завистью и чванливостью. Отмечал Константин, что многие натуры, поднимаясь на вершину власти, смотрели на тех, кто стоял ниже, с превосходством повелителей. Дух сочинительства заставлял Константина ко всему присматриваться прежде всего умом, а уж потом чувствами, оценивать людей, как ваятель оценивает мраморную глыбу, чтобы отсечь от неё всё лишнее и создать прекрасный образ. Но иногда ему казалось, что так не должно быть, что сердце всему мерило. Однако он отклонил главенство сердца, считая разум даром Божьим, способным глубоко и безошибочно узнавать людей. Но Константин изначально заблуждался, потому что сердце у него было доброе и отзывчивое, просто пока он этого не замечал за собой.
В таких размышлениях минуты молчаливой гармонии они продолжали обратный путь до Фындыклы, где стояли на рейде их дромоны и памфилы.
Возвращались Константин и Елена в Магнавр иным путём. Этот путь наметился ещё в Константинополе. И не случайно. К тому Константина обязывали государственные заботы. В европейские земли империи входили не только провинции-фемы Балканского полуострова, но и двенадцатая провинция в Крыму - Херсонес. Однако, честно признаваясь себе, юный император не мог сказать, что больше повлияло на стремление побывать на Крымском полуострове - то ли влияние утолить жажду созревающего историка, то ли государственные заботы. Получалось всё-таки, что две заботы слились в одну: желание как можно больше узнать о положении Херсонеса. Знал Багрянородный, что аппетит приходит во время еды, й потому уже примерялся к тому, чтобы сделать приобретения за провинцией Херсонес, там, где обитали печенеги и хазары. Знал Константин и то, что за Крымским полуостровом совсем близко находятся земли русов. Ему хотелось побывать и там, чтобы со временем написать историю Руси, которая по своим пространствам была не меньше Византии. И, подплывая к Крыму, Багрянородный вспомнил о священнике Григории, который всё время находился среди русских воинов.
Григорий был молод и в самой силе. Его ясные голубые глаза излучали доброту. По стати ему надо было стать воином, биться в сечах, но он принял обет быть Христовым воином, чтобы нести пастве милосердие. И вот они встретились, византиец и росс, оба молодые, жадные до жизни. Константин владел огромной империей, у Григория, кроме креста, за душой ничего не было. Но он нёс в себе божественное начало и потому был богаче Константина. Он осенил императора крестом и певучим голосом произнёс: