Волосы были мягкими, гусиный пух — да и только. Гидеон пропустил их сквозь пальцы, зачерпнул горстью и прижался лицом, вдыхая нежный запах — роза и ладан. Упоительно, чудесно, волшебно… И по виду — настоящая морская волна, когда она ударяет в берег — пенная, светлая, легкая…
— Посмотрели — и хватит, — сказала Виенн, отходя от постели и на ходу заплетая косу.
Обернув ее кольцом вокруг головы, она заколола шпильки и снова занялась жаровнями.
Платок она не надела. Гидеон обрадовался этому, как ребенок, получивший подарок на новогодний праздник. Виенн подкидывала щепки, подходила сменить грелки, и все было так прекрасно, как бывает только в рыцарских балладах, когда рыцарь спасает свою принцессу, и они живут потом долго и счастливо. Рыцарь, а не дракон. Но эта мысль пришла уже лениво, вяло, а потом навалился сон.
45. Смерть подкрадывается незаметно (часть первая)
Наверное, я и правда сошла с ума, раз показалась дракону с непокрытой головой. И когда он уснул, я снова и снова убеждала себя, что то, что совершила — это была всего лишь благодарность за возвращенное кольцо.
Но так ли на самом деле?
Я вспоминала, каким восторженно-потрясенным было его лицо, когда я распустила волосы, и сердце начинало дрожать, а по телу волной разливались томление и нега. И еще большим безумием было то, что утром понедельника, когда Фрида по приказу дракона принесла мне новое платье — не коричневое, а зеленое, очень изящного, даже кокетливого покроя, а к нему — пару красных чулок из тончайшей козьей шерсти, с золотыми стрелками, я тут же надела их и не повязала платок.
Подарить чулки — это было нескромно, вызывающе, крайне неприлично! Дарить чулки можно только жене или невесте, но как можно было разыгрывать из себя скромницу, когда моя душа пролила слезы восторга, когда я прикоснулась к этой ало-золотой мягкости! Нет, я не нашла в себе сил отказаться от этого подарка!
Вкус у милорда Гидеона был отменный — чулки пришлись как раз впору, и облегали ноги так деликатно и чувственно, что можно было только покраснеть от смущения. Да и с оттенком платья он угадал точь-в-точь. Зеленый цвет придавал яркости моим глазам, и, поддавшись внезапному порыву, я захотела надеть и кольцо с изумрудом, и даже уже откинула крышку шкатулки, но передумала. Нет, это кольцо и так слишком часто оказывалось на виду. Пока еще его тайну не раскрыли, но не надо искушать судьбу. Я села к зеркалу, чтобы причесаться и сделать прическу, а Фрида следила за мной, открыв рот, пока я заплетала боковые пряди и заколола их шпильками, оставив волосы распущенными.
— Разве монахиням положено… — пролепетала служанка, и на лице ее отразился ужас — святотатство! кошмар!..
Меня посмешил ее испуг. Все они думали, что их хозяин взял монахиню в любовницы, и это их не слишком-то пугало, а тут я всего лишь распустила волосы.
— На самом деле, я не монахиня, — повергла я Фриду в еще большее изумление. — Это была игра. Забава. Я не принимала постриг, так что я — просто Виенн, а не преподобная сестра.
— А-а… — протянула она, пропуская меня из комнаты впереди себя с таким видом, будто я оказалась людоедкой с Синих гор.
Только переодевшись и избавившись от платка, я поняла, как мне надоел монастырский наряд. Сегодня я снова стала самой собой, и от этого было легко и радостно, а что меня ожидает после превращения, я старалась не думать. Но почему-то совершенно перестала бояться. Мне казалось, что все, что произошло вчера — это начало новой жизни. Отличной от всего, бывшего до сих пор.
Я снова пришла к завтраку первой, и встала, как обычно, у камина, ожидая появления конкубин и дракона с братом. Вскоре явились конкубины, и первой шла Ингунда в окружении служанок. Она прошла почти до середины зала, важно вскинув голову, и только потом заметила меня. Старшая наложница остановилась так резко, словно налетела на невидимую преграду. Глаза ее расширились, а из-за плеча выглянула Арнегунда, приоткрыв алый пухлогубый рот.
— Ой, а кто эта дама? — спросила Арнегунда наивно.
Боюсь, в тот момент я согрешила отменно и с удовольствием — испытав глубокое удовлетворение от удивленных лиц конкубин и их служанок. Арнегунда ахнула, наконец, узнав меня, а Ингунда ткнула в мою сторону пальцем, пытаясь обрести дар речи.
— Что это за вид? — выговорила она, наконец, и выкрикнула с возмущением: — Ты же монахиня!
— Прошу прощения, госпожа, — сказала я так же смиренно, как разговаривала с ней, когда покрывала голову платком, — так получилось, что я ввела вас в заблуждение относительно моего статуса.