Я не проспала, но зевала в кулак, когда пришла помощница Ингунды, чтобы зачитать наизусть мои обязанности — взбить сто яиц, почистить и порезать ведро лука, ведро груш, ведро яблок… Список был длинным, я слушала внимательно, чтобы запомнить. Вряд ли старшая конкубина обрадуется, если я начну переспрашивать, что сделать сейчас, а что теперь…
Работа была хлопотная и непривычная для меня, но я послушно выполняла все, что поручили, хотя Фрида ворчала, что милорд Гидеон вряд ли обрадуется, узнав об этом. Но дракон и его брат должны были вернуться лишь к вечеру, а Ингунда с сестрой предпочли руководить подготовкой к ужину из своих покоев, даже не показываясь на глаза, так что жаловаться было некому. Да я и не стала бы жаловаться — в этом не было смысла. Я разгадала замысел Ингунды часов в пять пополудни, когда увидела, что Нантиль — запыхавшаяся и красная — без устали таскает воду из колодца в Южную башню. Разгадала и едва сдержала улыбку — так это было по-женски коварно. Дракон приедет, и старшие конкубины встретят его во всем великолепии, а мы с Нантиль будем замученные и заморенные.
Нас разрешили от работы за полчаса до возвращения хозяина замка — когда примчался посыльный, что маркграф заехал в церковь Байи и Бреги, чтобы забрать именинную облатку и принять поздравления от тамошнего священника, и скоро будет дома. В замке звонари уже готовились ударить в колокола, и слуга у ворот нетерпеливо приплясывал, ожидая появления господина, чтобы оповестить об этом обитателей замка.
Я поднялась в змеиную комнату и упала на постель, раскинув руки. Больше всего сейчас хотелось нырнуть под одеяло, свернуться клубочком и поспать. Но я пересилила себя и начала переодеваться. Кроме зеленого платья у меня не было праздничных нарядов. Поэтому я надела зеленое и расчесала волосы, заплетя боковые пряди. Дракон видел меня такой, но я ведь не собираюсь поражать его красотой поднебесной. На это есть три конкубины и жена. Жена… Вспомнив о миледи Маризанде, я устыдилась, что вела себя с драконом слишком вольно сегодня утром. Как модно было позабыть, что милорд — женатый человек, что бы он ни говорил про скорый развод. Да и что изменит развод?
Бросив последний взгляд в зеркало, я спустилась во двор, потому что колокола уже начали звонить, приветствуя именинника.
Нантиль прибежала с еще влажными кудрями — она не успела нарядиться, и на ходу застегивала серьги. Конкубины встали в первом ряду, а я — как обычно — среди слуг. Вороной жеребец влетел в ворота, словно черный вихрь, и дракон спрыгнул на землю, хохоча и прижимая локтем к боку большую плоскую корзину с крышкой. Крышка была примотана бечевкой, чтобы не открылась случайно.
— Все в сборе? — милорд Гидеон кивнул поклонившимся конкубинам, но даже не взглянул на них, высматривая в толпе… меня. — Виенн, подойди!
Слуги расступились передо мной, а стоявшие рядом отошли на несколько шагов, и я оказалась совсем одна на каменной брусчатке двора среди людского моря. Это море колыхалось и волновалось, и волны-люди смотрели на меня — кто настороженно, кто с любопытством, а кто… неприязненно. Стараясь не замечать этих пристальных взглядов, я приблизилась к дракону, пряча руки за спину, потому что пальцы у меня были в порезах и так и не отмылись добела после того, как я перебирала лесную клубнику.
— Милорд, баня готова, — сказала Ингунда мягко. — Может, вы сначала искупаетесь?
— Обязательно, — бросил он ей и протянул мне коробку. — Вот, купил для тебя. Так и знал, что наденешь зеленое платье. Переоденься, пока я моюсь, — он легонько дернул меня за выбившуюся прядку. — Не вздумай упрямиться, я долго выбирал, — и добавил совсем другим тоном, обращаясь к Ингунде, которая настойчиво предлагала ему баню: — Да веди, веди.
Он ушел, а я осталась стоять во дворе, прижимая к груди неожиданный подарок, и глядела Гидеону вслед.
— Вам бы переодеться, — деловито напомнила Фрида, оказавшись рядом, — милорд быстро помоется.
Я опомнилась и кивнула, позволив себя увести.
В моей комнате Фрида разрезала бечевку и извлекла из корзины самое прекрасное на свете платье — из серебряной парчи, с пышной юбкой и рукавами, с приталенным лифом, для которого не нужен был корсаж, с тончайшим серебряным кружевом на манжетах и глубоким врезом на груди.