— Может, ты и права, — согласился он задумчиво, а потом спросил: — Ты тоже меня ненавидишь, Виенн?
51. Любовь или верность
Я долго думала, прежде чем ответить. Я все еще держала дракона за руку, и чувствовала, как медленно и сильно бьется под его кожей кровь. Он ждал, и в алькове повисло тяжелое, почти тягостное молчание.
— Нет, милорд, — сказала я, наконец. — Теперь — нет.
— Но раньше — ненавидела? — выдохнул он.
— Раньше — да. Потому что считала вас, драконов, виновниками всех наших несчастий.
— А теперь?
Мне опять пришлось собраться с мыслями. Можно было отложить разговор на завтра, на потом, вообще не разговаривать об этом, но сегодняшняя ночь и в самом деле получилось ночью откровений, и я чувствовала, что не вправе промолчать, когда и так сказала слишком много.
— Теперь я думаю, что виновники наших несчастий — мы сами, — произнесла я, глядя дракону в глаза. — Мы слишком возгордились, начали забывать, что всем обязаны милости небес. Мы стали жадными, боязливыми, злобными, возненавидели друг друга, и вы — существа с каменными сердцами, были посланы нам для испытаний. Чтобы мы сплотились против вас, обрели смелость и… — тут я осеклась.
— И убили нас, — закончил за меня дракон.
— В этом не будет необходимости, — ответила я краснея, потому что он верно угадал мои мысли. — Вы сами уничтожите друг друга. В вас все пороки возведены в абсолют. Ваш брат — тому примером.
— И у людей братья убивают братьев, — возразил Гидеон.
— Но люди способны любить, — отвечает Виенн. — Это их и спасает. Ваши домочадцы… Все они желали вам зла, но ради чего? Ради любви. Нантиль и Офельен… сэр Нимберт хотел вашей смерти ради счастья дочери… Ингунда действовала из-за любви к сестре, и только господин Дилан жаждал власти, богатства, женщин… Может быть, именно поэтому люди еще способны рождать детей — потому что не разучились любить. А вы, драконы? Зачем вам дети, если нет любви?
— Ты считаешь, я не способен на любовь? — спросил он, и в его глазах зажегся огонь.
Этот огонь притягивал, сковывал, лишал воли, и я не могла отвести взгляда, только прошептала:
— А что — способен?
— Виенн… — пальцы его вновь оплели мое запястье — медленно, но неотвратимо. — Ты же не дала мне возможности это доказать… Доказать свою любовь…
Его шепот сковывал волю еще сильнее, чем взгляд, и только с неимоверным усилием, призвав на помощь всю волю и здравый смысл, я вскочила, отбегая в сторону. Впрочем, он не пытался меня удержать — или был еще слаб после отравления, или не захотел. Я вцепилась в спинку кресла, приходя в себя, и на смену жалости, которую я только что испытывала к дракону, приходил самый настоящий гнев.
— Виенн… — позвал Гидеон, но я остановила его словесные излияния движением руки — так же, как останавливал он своих слуг.
— Никогда не повторяйте ничего подобного, — сказала я резко. — Это грех перед небесами. Вы — женатый человек! О какой любви вы говорите? О той, которой наградили своих конкубин? Неужели не понимаете, что такая любовь унижает женщину!
— Чем может унизить любовь? — он приподнялся на локте, но увидев, что я приготовилась к бегству, не двинулся с места, только заговорил еще сладкоречивее: — Ты же видишь, как меня к тебе тянет, если бы ты дала мне себя, я стал бы самым счастливым на свете. Особенно теперь, когда ты спасла меня, и я разведусь… Ведь я думаю только о тебе, Виенн, я тянусь только к тебе. Неужели тебя бы унизила моя любовь?
— Не передергивай! — от злости и волнения я забыла про уважительное «вы». — То, о чем ты говоришь — это совсем не любовь! Что ты знаешь о любви? Любовь — это не «дай, дай, дай»! Любовь — это «на, на, на»! Если хочешь только брать — это страсть, а любовь всегда жертвенна. Чем ты готов пожертвовать ради своей любви? Отдашь деньги, душевные силы, здоровье? А палец отдашь? А второй, третий? А руку до локтя? А жизнью пожертвуешь?[1] Вот это и есть любовь, но тебе не понять!
Гидеон смотрел на меня внимательно и долго, а потом сказал:
— Мне казалось, между нами что-то появилось. Что-то есть. Тебя тянет ко мне точно так же, как меня к тебе. Мы очень похожи…
— Мы совершенно разные, — быстро ответила я.
— Нет, похожи, — возразил он. — Иногда мне кажется, что ты — как моя прародительница. Такая же исступленная в возмездии — ты разоблачала моего брата с такой же горячностью и безрассудством, как и Мелюзина, которая наказала отца за обиду матери, и такая же отчаянная и щедрая в любви, как когда Мелюзина позабыла об осторожности, отдавшись человеку. Мне кажется, ты можешь любить отчаянно и щедро, просто боишься показать свои чувства. Не бойся, драконы тоже умеют любить. Я готов был взять тебя тысячу раз, но не хочу причинять тебе боль. Сначала думал, это потому, что ты — моя игрушка, мое развлечение. Но теперь знаю, это потому…