— Почему это? — изумилась Фрида.
— Все это — очень дорогие вещицы, — объяснила я простоватой служанке. — Один флакончик розового масла стоит около ста золотых. Это королевский подарок.
— Сто золотых?! — изумилась она, раскрывая рот.
— Отнесите обратно, пожалуйста, — сказала я, складывая пудреницу и кохлию в шкатулку и закрывая крышку, словно захлопывая собственное сердце.
— Милорд рассердится, — мрачно предрекла Фрида.
— Это уже как ему будет угодно, — я отвернулась, чтобы не видеть, как служанка забирает заветный ящичек.
Нет, принимать его — неразумно. Если это не подарок, чтобы отделаться, то подарок, чтобы купить. Чтобы заставить меня чувствовать себя обязанной. Когда дверь хлопнула, я стиснула зубы и усиленно заморгала, прогоняя слезы. Какая я глупая, если считала, что перепелки — самое сильное искушение. Вот оно — самое сильное искушение. Немыслимое, сводящее с ума. Чего бы я не пожалела за эти прекрасные вещички?
Вздохнув, я села за стол и придвинула чернильницу, чтобы описать события, имевшие место за завтраком. Не успела я перейти к странным словам милорда Гидеона о том, что ему грозит скорая смерть, как дверь открылась от мощного пинка, и в комнату ворвался сам герой моих записей — дракон собственной персоной.
Он явно был не в настроении — черные волосы взъерошены и торчат непослушными прядями, черные глаза горят, и взгляд их страшен, как будто налетел ураган грозовой ночью. Дракон держал ту самую шкатулку из черного дерева и, кажется, едва сдерживался, чтобы не швырнуть ею в меня.
Я уронила перо, позабыв встать и поклониться. А он пересек комнату и с размаху грохнул шкатулкой о стол — как припечатал мои записи, которые я только что выводила старательно и любовно.
— Когда я говорю, что надо взять и пользоваться, — сказал дракон вкрадчиво, — это значит — взять и пользоваться. Почему не взяла?
— Милорд, — сказала я чинно, стараясь на него не смотреть, — это слишком ценный подарок, я не могу его принять.
— С чего ты решила, что это — подарок? — дракон наклонился, пытаясь заглянуть мне в лицо, и я невольно отстранилась, вжавшись в спинку кресла. — Это — необходимость. Я хочу видеть тебя такой, как видел в монастыре. К чему делать из себя чучело? И почему ты не надела другое платье?
— Я уже говорила милорду…
— Пустые отговорки! — почти рыкнул он, заставив меня вздрогнуть, но тут же сбавил тон. — Не бойся, никто не посмеет тронуть тебя в этом замке.
— Тогда позвольте убедиться в этом? — произнесла я тихо, все еще не осмеливаясь поднять глаза. — Позвольте мне одеваться по своему выбору, и если я буду уверена в ваших добрых намерениях, и в намерениях ваших людей, то через некоторое время согласна надеть более привычную для вашего взора одежду.
— Ты мне условия ставить взялась? — хмыкнул он.
Я заставила себя поднять голову. Глаза у него были такими темными, что радужка почти сливалась со зрачком. Сейчас дракон не пылал злобой и раздражением, и даже почти улыбался, но во взгляде нет-нет да проскакивало что-то дикое, звериное… Словно чудовище, скрывавшееся в его сердце, на короткий миг выглядывало из человеческой оболочки, желая посмотреть на меня.
— Как я могу ставить вам условия? — спросила я, постаравшись пожать плечами, хотя все мое тело было сковано страхом. — Всего лишь прошу. Вы примите мою просьбу?
Он отошел от стола, задумчиво потер подбородок, а потом сел на кровать, широко расставив ноги в высоких охотничьих сапогах и повернувшись лицом ко мне.
— Хорошо, — сказал он, хлопнув себя по коленям, — разрешаю тебе одеваться, как хочешь. Пока. Пока я еще согласен потерпеть твою серую унылость.
— Коричневую, — поправила я его, страшно обрадовавшись, что победила в этой маленькой схватке, и пытаясь не слишком выдать радость.
— Без разницы, — от отмахнулся. — Но взамен ты принимаешь этот ящик, — он показал пальцем на шкатулку.
— Не вижу в этом необходимости, милорд…
— А я вижу, — заверил он меня и вдруг улегся на постели, оперевшись на локти. — Приступай, хочу посмотреть, как ты это делаешь.
— Простите?! — я вскочила из кресла, разом позабыв про страх. Гнев, негодование, смущение — не знаю, что сильнее охватило меня в этот момент.
— Что пепеполошилась? — дракон выглядел очень довольным. — Хочу посмотреть, как ты красишь глаза.
— Но в этом нет ничего интересного…
— Крась, — бросил он коротко, и я опустилась в кресло, ощутив дрожь в коленях. Ему нравилось говорить двусмысленности, чтобы выводить меня из себя. И в этой борьбе с ним я еще не преуспела. Щеки мои пылали, и я понимала, что попалась на уловку дракона, как доверчивая овечка. Он только что говорил, что я кажусь ему серой унылостью, а я тут же насочиняла себе невесть чего.