Фрида неодобрительно покачала головой:
— Слишком уж вы ученая, — сказала она почти обвиняющее, — не лезли бы вы в прошлые дела. Тут в теперешних бы разобраться.
Но любопытство не отпускало меня, и я дала себе слово при первой же возможности порасспросить тетушку Сабель и старого Юге о криках дракайны Мелюзины. Если в хрониках об этом ничего не написано, откуда взялись слухи о криках, предвещающих смерть?..
В четверг дракон с братом отбыли в гости к кому-то из соседей, и в замке снова послышались смех и шутки, как было всегда, когда дракон уезжал. Люди чувствовали себя легче и свободнее, а тут еще заявились бродячие менестрели — настоящий праздник! Старшие конкубины устроили посиделки в большом зале — с миндальными пирожными, музыкой и песнями. Нантиль было разрешено присутствовать, а меня не позвали. Страшно хотелось послушать новые песенки, но бросать вызов Ингунде я не собиралась. Что ж, у меня найдется не менее интересное занятие. Фрида тоже ушла в большой зал, поэтому я просидела в библиотеке до позднего вечера, и вернулась к себе в комнату, когда начали слипаться глаза.
В замке было тихо, и только в большом зале одиноко бренчала лютня — кто-то наигрывал печальную мелодию. Потом струны жалобно тренькнули и замолчали.
Я зашла в спальню, заперла дверь и поставила светильник на стол, стягивая покрывало с головы. Только что я закрыла книгу со «Скорбными элегиями» великого поэта древности — Назона, который за свои вольнолюбивые стихи был изгнан из столицы, и все еще пребывала под впечатлением. Строки стихов были наполнены печалью человека, лишившегося в одночасье родины, родных людей и дома, и вынужденного жить на краю земли, как нищий, несмотря на свое благородное происхождение. Как же все это было созвучно моему сердцу. Закрывая книгу, я чуть не плакала, и до сих пор строки давно умершего изгнанника звучали в моей памяти: «Здесь я лежу — тот певец, что нежные страсти прославил. Дар мой меня погубил».[1]
Я пошла к кровати, на ходу развязывая узел платка, и остановилась, как вкопанная, забыв опустить руки.
На постели сидел милорд Гидеон.
Вернее, полулежал, оперевшись на локоть. Он гладил подушку, лаская ее ладонью, и словно не замечал моего присутствия.
Сердце мое понеслось вскачь, и дышать стало тяжело, потому что грудь сдавило до сердечной боли. Я сделала шаг назад, еще шаг — и налетела на стол. Светильник чуть не упал, я успела подхватить его в последний момент.
Дракон поднял голову и посмотрел на меня. Черные глаза были затуманены и утратили звездный блеск, но от этого не стали более человечными. Наверное, я испугалась бы меньше, обнаружив на одеяле гадюку, подброшенную Ингундой.
— Что вы здесь делаете, милорд? — спросила я, стараясь говорить ровно, хотя это удавалось с огромным трудом.
Не отвечая, он приподнял подушку, заглядывая под нее, а потом откинул угол одеяла. Я ощутила слабость в коленях. Неужели кто-то из слуг (Фрида?) нашел мой пояс с зашитыми монетами, и донес? Дракон молчал, и я призвала на помощь всю свою выдержку, чтобы не выказать страха, и отчаянно пожалела, что заперла дверь.
— Вы что-то ищите, милорд? — спросила я вежливо и бочком двинулась к выходу.
Он несколько раз кивнул и усмехнулся.
— Да, ищу, — сказал он. — Тебя.
[1] Здесь приведен фрагмент эпитафии Овидия (Публия Овидия Назона)
28. Змей в постели (часть первая)
Глаза монашенки стали огромными — в половину лица. Гидеон смотрел в них и не мог сдержать ухмылку. Красивые глаза. Непокорные. Мятежные. Зеленые. Сейчас они потемнели, как море перед бурей, и невозможно было увидеть всю их глубину. Жаль, она заметила его слишком рано и не успела снять свой дурацкий головной платок. А Гидеону так хотелось узнать, какого цвета у нее волосы. Брови у нее темные, четко очерченные — значит, и волосы могут быть темными. Но она говорила про мать-северянку, да и сама белокожая — может, волосы и светлые. Бывают блондинки с темными бровями и ресницами.
— Вы ищете меня? — она медленно отступала и явно собиралась бежать, только он сделает попытку приблизиться. — Уже поздно, лучше бы вам поискать свою постель, милорд.
— Зачем? — Гидеон скривился. — Мне хорошо и здесь. Тут тихо, спокойно, никто не мучает нотациями по поводу воплей какой-то сумасшедшей. Я уже устал объяснять, что Мелюзина ни при чем.
Он следил за монашенкой исподтишка и не мог не заметить, как она встрепенулась. Почему ее так занимает все, что связано с их семейным проклятьем? Но на этом интересе можно сыграть. Приятная, увлекательная, захватывающая игра.