— С чего ты решила?
— Я много думала об этом. Вам никогда не казалось странным, что ваш предок прогнал Прессину — мать Мелюзины, после того, как застал ее во время купания дочерей? Разве может отец прогнать своих детей и жену из-за этого? Скорее всего, он увидел, что они превратились в змей и не смог с этим смириться. А если так, то драконы существовали задолго до проклятия вашей прапрабабки. К тому же, в Писании много говорится о драконах, поэтому я убеждена, что ваш народ был создан Всевышним так же, как и наш. А то, что сотворено Всевышним, не может быть уродливым или ужасным. Что до красоты… я нахожу вас очень красивым. Даже в драконьем обличие.
Он смотрел на меня, словно я сказала ему что-то жизненно важное, а потом тихо произнес:
— Скажи для меня, — и медленно поднял указательный палец, как делал всякий раз, когда желал, чтобы я процитировала Писание.
Глядя ему в глаза, я сказала нараспев и с улыбкой:
— Не умолчу о членах его, о силе и красивой соразмерности их. Крепкие щиты его — великолепие; они скреплены как бы твёрдою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются. Когда он поднимается, силачи в страхе, совсем теряются от ужаса. Меч, коснувшийся его, не устоит, ни копьё, ни дротик, ни латы. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево. Дождь лука не обратит его в бегство; пращные камни обращаются для него в плеву. Булава считается у него за соломину; свисту дротика он смеётся. Под ним острые камни, и он на острых камнях лежит в грязи. Нет на земле подобного ему; он сотворён бесстрашным; на всё высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости, — я подлила еще горячей воды в ванну и сказала уже обыденным голосом. — Эти слова я вспомнила, когда впервые увидела вас, милорд. И сейчас понимаю, что все сказанное о драконах — правда. Но почему именно суббота? Разве вы не превращаетесь в дракона по собственному желанию?
— Суббота — день, когда ослабевает небесная благодать, — ответил он и по его нижней губе вдруг мелькнул раздвоенный змеиный язык.
Я невольно отвернулась, содрогнувшись, но постаралась не подать виду, что мне что-то неприятно, и сказала:
— Когда вы напали на королевский флот, была среда, если память мне не изменяет.
— Когда необходимо, можно и превратиться, — проворчал он. — Но я предпочитаю делать это в крайнем случае.
— Тогда был именно он — крайний случай? — не утерпела спросить я.
О кровавой бойне, что устроили тогда драконы, не рассказывал только немой. В битве возле Нантского порта погибло много рыцарей — кто был разорван клыками и когтями, кто утонул вместе с разбитым кораблем. Даже если четверть из того, что рассказывали — правда, это все равно слишком ужасно.
Я ждала ответа, понимая, что совершаю глупость. Что я хотела услышать? Ложь? Оправдания? Или удостовериться, что драконы на самом деле — кровожадные чудовища? И что, если так? Опрокинуть жаровню и уйти?
Гидеон пошлепал ладонью по воде, а потом плеснул горстью на хвост, не помещавшийся в ванне.
— Не буду говорить, что мы вели себя, как ванильные ангелочки, — сказал он, наконец. — Но нас осталось очень мало, а люди вызнали наше укрытие на острове, как раз напротив Нанта. Мастини и Рихтер сразу были ранены. Мастини даже пошевелиться не мог, а Рихтер засел в кустах с луком и стрелами, чтобы дать нам время уйти. Но мы не послушались — я и герцог Паладио. Как я тогда ненавидел людей! И он тоже — они ведь с Рихтером двоюродные братья. Когда испытываешь сильные чувства — превратиться получается само собой. Тогда даже боли не замечаешь — хлоп! — и ты уже зубастая тварь.
Я слушала его с напряженным вниманием, пытаясь угадать — говорит ли он искренне или лжет. Но лицо Гидеона было задумчивым, в уголке рта залегла морщинка — то ли горько усмехается, то ли злобно гримасничает.
— Мы их тогда влет разделали, — дракон встряхнул головой, отбрасывая влажные волосы со лба. — Сами тоже получили, конечно, но корыта их утопили. Все. Все утопили, — повторил он с нажимом. — Паладио потом еле дотащился до острова, а я не смог. Меня спас Нимберт. Вытащил из воды, когда я превратился обратно, перевязал раны. Хотя мог бы прирезать, — тут он посмотрел прямо на меня.