В глубине души Даша всё чаще задумывалась о побеге, о том, чтобы покинуть стены этого монастыря, где она ощущала лишь боль и непонимание. Возможно, она смогла бы отречься от веры, которая, казалось, лишь сковывала её и терзала, если бы у неё была такая возможность. Но горькая правда заключалась в том, что Даша была совершенно одна в этом мире. Брошенный и никому не нужный ребенок, она не имела ни семьи, ни друзей, ни даже места, куда могла бы пойти. Мир за стенами монастыря казался ей чужим и враждебным, и эта безысходность удерживала её в стенах, которые она так ненавидела.
В этот вечер, когда монастырская тишина окутала обитель, в церковь неожиданно вошел он – тот самый голубоглазый парень из её снов. Даша замерла, не веря своим глазам, наблюдая, как он медленно приближается к ней. “Привет,” – произнес он, его голос звучал так же мягко и обволакивающе, как в её сновидениях. “Что ты вчера увидела во мне такого, что в слезах куда-то убежала?” – спросил он, и его голубые глаза, казалось, проникали в самую глубину её души, смущая и одновременно завораживая её, сердце Даши забилось с бешеной скоростью, словно птица в клетке, а бабочки в животе проснулись с новой силой, напоминая о вчерашнем дне и терзающих ее желаниях. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее голос словно застрял в горле. “Я…” - начала она, но парень, заметив ее замешательство, мягко прервал ее. “Меня Кирилл зовут,” – произнес он, и его голос, словно музыка, зазвенел в тишине. “А меня Даша,” – прошептала девочка, чувствуя, как щеки заливаются румянцем. “Будем знакомы?” – с улыбкой спросил Кирилл, и его голубые глаза сверкнули, словно два драгоценных камня. “С радостью,” – ответила Даша, и на этот раз ее голос прозвучал увереннее, без прежнего страха, и в нем проскользнуло легкое волнение. “Ты мне сразу понравилась,” – произнес Кирилл, его голос звучал мягко и откровенно. “Еще в тот день, когда я с мамой приходил сюда. И вот вчера, я зашел вновь, в надежде отыскать тебя.” Даша засмущалась, щеки ее залились краской, и она отвела взгляд от парня, не в силах выдержать его пристального взгляда. “Да ладно тебе,” – с улыбкой произнес Кирилл, заметив ее смущение. “Я видел, как ты на меня смотришь,” – добавил он с уверенностью, и в его голосе прозвучала легкая игривость.
Не буду дальше тебя смущать,” – сказал Кирилл, заметив, как покраснела Даша. “Я зайду завтра,” – добавил он, и в его голосе прозвучала надежда. “Пока, Даша,” – произнес он, и, развернувшись, покинул монастырь, оставляя Дашу в смятении чувств и с трепетным ожиданием новой встречи..
Даша стояла неподвижно, в том же месте, где он оставил ее. Её сердце все еще колотилось с бешеной силой, словно пойманная в клетку птица. Она чувствовала себя невероятно счастливой, словно внутри нее расцветал целый сад. Но вместе с этим счастьем пришло и осознание горькой правды. Между ней и Кириллом простиралась огромная пропасть – пропасть мира, к которому она не принадлежала, пропасть ее ограничений, ее монашеской жизни, и его свободы.
На часах было уже достаточно поздно, и монастырская тишина звала Дашу в объятия сна. Она вошла в свою скромную комнату, где царил полумрак. Сняв повседневную одежду, она облачилась в простую ночную пижаму, ощущая легкое прикосновение ткани к коже. Легла в кровать, и подушка показалась ей необычайно мягкой. Закрыв глаза, Даша погрузилась в мир воспоминаний. В ее мыслях вновь возник образ Кирилла, его голубые глаза, его улыбка. Она вспоминала их короткую встречу, каждое слово, каждое движение. И в глубине души, затаив дыхание, она надеялась, что сон подарит ей продолжение того самого эротического сна, где она могла быть с ним без всяких границ и преград...
Но в эту ночь Морфей не был к Даше благосклонен. Никакие эротические сны не посетили её, не было ни сладостных видений, ни горячих объятий. Даша проснулась в тишине, и её чувства были неоднозначны. Была ли она расстроена или рада? Сложно было сказать. С одной стороны, она действительно хотела увидеть продолжение того сна, снова почувствовать себя желанной и свободной. А с другой, в глубине души она понимала, что такие сны – это опасная игра с самой собой. Проснувшись, она могла не устоять перед соблазном, поддаться своим желаниям и довести себя до того самого, запретного, конца. Эта внутренняя борьба разрывала её, не давая покоя ни душе, ни телу.