Даша, словно загнанный зверь, бросилась в свою комнату. Там, в тишине, она ждала, как приговоренный ждет своего часа. Она знала, что сейчас ей предстоит выслушать поток оскорблений и криков отца Мартина, но от этого знания ей не становилось легче. Сердце билось как бешеное, а руки тряслись от страха и отчаяния.
Вскоре в комнату ворвался отец Мартин, словно ураган. Он начал кричать на Дашу, обвиняя её во всех смертных грехах. “Ты подстилка дьявола!” – кричал он, срываясь на хрип, “Грязная девушка! Ты опозорила нашу церковь!” Даша, заливаясь слезами, пыталась оправдаться. “Это не так, отец! – плакала она, – Я никогда не позволяла себе ничего большего, чем объятия!” Она не могла понять, как он мог так легко поверить в то, что она “падшая женщина”. Тогда, в порыве отчаяния, Даша выпалила: “Я никогда за всю свою жизнь не ощущала этого… этого чувства оргазма! Я не знаю, что это такое!” Она пыталась объяснить отцу Мартину, что его обвинения и выводы были поспешными, что он не понимает её, но ее слова тонули в его гневных криках.
Отец Мартин, хлопнув дверью, оставил Дашу в комнате, наполненной эхом его обвинений. Она, словно выброшенная из круга привычного, выбежала в зал, надеясь увидеть Кирилла. Но его там не было. Пустой зал, пустые стулья, пустые надежды. Даша чувствовала себя опустошенной, виноватой перед собой, перед Кириллом, и перед своей верой. В ее душе зарождалась жгучая боль, которая смешивалась с мукой самообвинения. Она подвела всех – себя, его, свою веру. Каждая секунда, проведенная в этой пустой церкви, отдавалась ей с новой силой. Мир, казалось, рухнул вокруг нее.
Предательство.
В этот вечер, словно во сне, Даша механически выполнила все привычные ритуалы. Переоделась в ночную рубашку, аккуратно застелила кровать и улеглась, глядя в потолок. Но ее мысли были далеко от этого места, они уносились к Кириллу. Она вспоминала его запах, такой манящий и теплый, его нежные, но в то же время сильные руки, которые так ласково обнимали ее, его красивые глаза, полные тепла и интереса. И конечно же, его голос – нежный и ласковый, словно шепот ветра, который был наполнен любовью к ней. Воспоминания о нем были словно лучик света в темном царстве ее печали, но они же и разжигали тоску по нему. Каждый образ, каждое слово, каждое прикосновение снова и снова прокручивались в ее сознании, заставляя ее сердце сжиматься от тоски и невысказанной любви. Воспоминания, словно нахлынувшая волна, затопили ее. С каждой секундой, она все сильнее ощущала, как промежность начинает предательски мокреть, а дыхание становится все более частым и прерывистым. Её соски налились, стали чувствительными, и даже легкое прикосновение к ткани рубашки вызывало у нее вспышку возбуждения. Даша, в отчаянии, понимала, что больше не может противиться зову своего тела. Желание вспыхнуло в ней, как лесной пожар, обжигая и требуя немедленного удовлетворения. Она зажала губами кулак, чтобы сдержать стон, но ее тело словно жило собственной жизнью, жадно требуя ласки. Она не могла позволить себе сдаться в стенах церкви, это казалось ей кощунством, но тело требовало свое. Её рука непроизвольно скользнула под ночную рубашку, и Даша замерла, чувствуя, как влажная ткань промежности соприкасается с ее пальцами. В этот момент, на грани между искушением и запретом, она чувствовала, как ее сознание словно мутнеет, уступая место первобытным инстинктам. Но весь этот пылающий процесс, это погружение в чувственное наслаждение, был грубо прерван стуком в дверь. Резкий звук заставил Дашу вздрогнуть, как будто ее поймали на месте преступления. Она понимала, что это, скорее всего, старушка, отправленная отцом Мартином, чтобы проверить ее. Это вмешательство стало для нее словно холодный душ, отрезвивший от чувственного порыва. Она торопливо выдернула руку из-под рубашки, и, сбиваясь с дыхания, взволнованно ответила: “Да-да?” Дверь приоткрылась, и на пороге появилась морщинистое лицо старой послушницы. “Прости, деточка, – проскрипел ее голос, – меня отец отправил проверить тебя. Все хорошо?” Даша, стараясь скрыть дрожь в голосе, ответила: “Да, все хорошо.” Но внутри у нее все еще бушевал пожар, только теперь он был перемешан с чувством стыда и разочарования. Она чувствовала себя пойманной в ловушку, ощущая, как ее собственное тело предает ее, а строгие рамки монастыря не дают ей ни малейшего шанса на свободу. Даша, вернувшись в реальность, снова погрязла в пучине стыда и внутренней борьбы. И Даша, с чувством стыда, которое терзало ее изнутри, начала медленно, но верно погружаться в сон. Бессонная ночь, полная внутренних противоречий и борьбы с собственными желаниями, вымотала ее до предела. Утром от ее вчерашних “приключений” не осталось и следа. Никакие эротические сны не преследовали ее, оставляя лишь ощущение легкой растерянности и опустошения. Даша, как обычно, отправилась в душ, словно пытаясь смыть с себя вчерашние греховные мысли. Единственное, что напоминало ей о ее чуть не случившемся грехе перед церковью, были засохшие ночные следы в ложбинке ее бедер, там, где остался соленый отпечаток желания, словно молчаливое свидетельство ее внутреннего конфликта. Она смущенно коснулась их пальцами, испытывая смесь отвращения и тайного трепета, прежде чем умыться, надеясь, что вода смоет не только физические следы, но и тяжесть ее совести.