Сначала я боялась наткнуться на кого-нибудь, и пожалела, что сразу не встала с краю — все же напороться на стену было менее неприятно, чем на человека. О соприкосновении с некоторыми людьми я вообще думала с отвращением — например, с ярконакрашенной девушкой. Потом, захваченной движением мне опять — как и в прошлый раз — показалось, что я вижу перед собой, справа и слева темные кружащиеся силуэты. Избегать их было проще простого, и в конце концов я поверила, что они совпадают с реальными фигурами. Так случалось, когда я, медленно погружаясь в сон, вдруг начинала — с закрытыми глазами — видеть очертания мебели, а затем поднималась, отсоединяясь от тела, и могла не только ходить, но и летать.
Мое движение стало гладким, как у заведенной на бесконечное время юлы, и я была уверена в себе. Чуть не споткнулась — из-за широкой щели между камнями — но вовремя выдернула себя наверх, выровнялась и рассмеялась. Пожалуй, я сейчас могла бы кружиться по всей территории Монастыря. Включая лестницы и крыши. В таком состоянии я бы вряд ли упала.
Кружение продолжалось долго. Внезапно воздух изменился, стало тише, по другому зазвучали шаги, и я настороженно замедлила темп.
— Можешь остановиться и посмотреть, — произнес незнакомый голос.
Я послушалась. Еще до того, как снять маску, я поняла, что нахожусь в помещении.
Рядом негромко кто-то вел разговор. Тот же голос, что разрешил мне остановиться, на мгновение отвлекшись от собеседников.
— Правильное движение позволяет перемещаться в любую точку пространства, независимо от видимого направления и скорости. Сложность в том, чтобы сделать движение безупречным. Но еще большая сложность — собственно, начать двигаться, с тем учетом, что не всякое видимое движение…
Я была ошеломлена. Я стояла в узком темном коридорчике, ведущем в небольшую комнату, похожую на кабинет: стол, обтянутые кожей стулья, пара стеллажей с разнообразными и, кажется, старинными предметами, одно высокое окно. Худой старик в монастырской хламиде сидел вполоборота ко мне и что-то объяснял монахам, старшему и младшему. Мое присутствие их не слишком интересовало. Я даже подумала, что разрешение снять маску прозвучало в моей голове, поскольку эти трое выглядели так, точно меня не заметили. Но самое главное — я не понимала, как здесь очутилась!
— А как насчет перемещений во времени? — поинтересовался младший монах.
— Время — это условность, придуманная людьми для облегчения социальных контактов.
Реально, человек живет там, где сосредоточены его переживания, и это не всегда совпадает с его физическим местонахождением. При этом переживания могут вызывать сильные физиологические реакции вне непосредственного воздействия на тело, а то и вопреки такому воздействию.
Старик замолчал. Ему было, наверное, под семьдесят. Густые белые волосы наполовину закрывали уши. Возраст обострил черты, придавая правильному лицу благородное выражение с легким налетом усталости. Высокий лоб свидетельствовал об интеллекте, а чуть прищуренные светлые глаза хранили выражение иронизирующей мудрости. Ко всему, у старика были красивые руки с длинными пальцами.
Младший монах, светлоглазый тоже, но с лицом куда более мягким, еще не прорисованным как следует жизнью, сидел, глубоко задумавшись. Старший смотрел в окно с такой грустью, отчего на мгновение показался мне беззащитным. Похоже, что мое внимание его коснулось, и он, стремительно оглянувшись, принял отстраненный вид и встал.
— Спасибо, профессор. Мы пойдем.
Старик посмотрел на меня и этим удержал на месте. Монахи протиснулись мимо: коридор был так узок, что свободно по нему мог идти только один человек.
Старик (профессор?) поманил меня. Я подошла, но сесть не решилась.
— Спроси, если есть о чем, — улыбнулся он.
— Как я здесь… — я осеклась, сообразив, что мое появление в этой комнате могло касаться только меня, переставшей соображать, что творится вокруг.
— Как ты здесь оказалась? — все с той же улыбкой переспросил профессор. — Видишь ли, этому может быть несколько причин. Существуют явления, которым нельзя дать более или менее точное объяснение. Приходится выбрать из множества интерпретаций.
И лучше, если человек, совершивший какое-то действие, выберет удобную для него интерпретацию сам.