Я длинно и с дрожью вздохнула, точно неожиданно обнаружила клад, но пока не решалась его присвоить и как следует рассмотреть. Ущелье осталось за спиной, сегодня близость пропасти меня не взволновала. Мы с Денисом поднялись еще на десяток метров и вывернули на гребень. Отсюда были видны и другие горы, поросшие лесом, словно зеленой шерстью, с каменными проплешинами. Небо было подернуто тонкой белесой дымкой. Я взглянула на циферблат: три часа.
Минут через двадцать мы оказались на довольно просторной и утоптанной площадке.
Впереди, справа и слева гора круто уходила вниз, — дальше идти было некуда. Над краем площадки нависала деревянная конструкция с помостом и столбами, увенчанными сложным механизмом, от которой к другой, далекой горе протянулись канаты. Каждая деталь была будто выточена рукой средневекового мастера, хотя всему сооружению вряд ли насчитывалось больше двадцати лет. Мы подошли поближе, забрались на помост, задрали головы. Механизм задвигался, заскрипел. Через долину, на головокружительной высоте к нам несся вагончик.
Казалось, мы обнаружили то, что не следует видеть, делаем то, что не следует делать. Ближе к нам вагончик, похожий на поезда времен Шерлока Холмса, замедлил ход и точно вписался в прямоугольный вырез помоста. Внутри не было никого. Два длинных — человек на восемь каждый — кожаных дивана приглашали сесть и прокатиться. Две двери находились друг против друга, с узких сторон.
Переглянувшись, мы вошли. Вагончик подождал с минуту, не передумаем ли мы, и поехал.
Денис сидел на краю дивана, свесив руки между колен и задумавшись. Говорить о происходящем было бы как-то тревожно, а о постороннем — когда так захлестывает происходящее — невозможно. Я стояла, придерживаясь за спинку, смотрела в окно и чувствовала себя великаном, который взирает на свое пустынное и угрюмое царство.
Снизу доносился шум реки. Она и вагончик — единственное, что двигалось в этом пейзаже так, чтоб заметно глазу. Я перевела взгляд от окна над диваном к окошку в передней двери. Другая гора приближалась. И чем ближе мы были, тем больше рельеф скальной проплешины среди леса напоминал лицо… или дом, вросший наполовину в гору. Серо-коричневый дом размером со среднюю церковь, с глазами-окнами, носом-балконом и входом-открытым ртом, куда мы и двигались.
Денис встал рядом со мной:
— Он нас проглотит.
— Хорошо, если не переварит.
Вагончик мягко ткнулся в каменную площадку над четко вертикальным подбородком.
Денис, выходя, подал мне руку — скорее, в качестве жеста вежливости или моральной поддержки, чем по необходимости. В темноте лишенного дверей входа просматривалась лестница вверх. Я вспомнила башню в Монастыре, куда поднимался профессор и куда я не решилась зайти. Теперь мне иного не оставалось, тем более я была не одна.
Снаружи дом-скала, и правда, походил на строгий храм, с учетом четкости вертикальных линий, устремляющих его к небу, и, входя, я ожидала подобных ассоциаций. Но здесь ничто не намекало на религиозные обряды; скорее, тут проводили какие-то совещания, встречи, собрания. Мы поднимались в полутьме, видели коридоры, другие лестницы и закрытые двери. Вскоре впереди засветлело, и мы вошли в зал с высоченным потолком куполом и круглым большим окном на самом верху, откуда и лился свет. Я представила, каково будет здесь в полнолуние, и ощутила во всем теле дрожь. Здесь, снова как в Монастыре, кругом стояли кресла, но, с учетом полуопущенных спинок, на них можно было скорее лежать, чем сидеть.
Узор мозаики на полу соответствовал рисунку на потолке — расходящимся от окна лучам, которые, благодаря то ли очень гладкой поверхности, то ли потому, что были сделаны из металла — снизу не разобрать — очень мягко светились. Я поискала взглядом по стенам мозаичное панно. Нет, ничего.
— Здесь не хватает музыки, — произнес Денис.
Не задумываясь, я кивнула, и тут же увидела — как шестнадцать очень знакомых людей лежат в кругу, усыпленные, а кругом, со всех сторон, наступает музыка, музыка, и входит в неподвижные тела, заставляя каждого ритмично двигаться в пространстве сновидений. Или это было единое, общее сновидение? Но главное — звуки: длинные и глубокие, трубные, — я не могла сообразить, какие инструменты, чьи голоса способны так звучать? Наяву я никогда подобного не слышала, но перед внутренним взором последовательно, как слайды — с темной паузой между кадрами, встали: огромный парусник в сумерках на волнах, глубокой ночью — зимний северный лес со снегом, блестящим ярче, чем звезды; и, наконец, большой темный дом посреди поля перед грозой, — а я знала, что это дом на краю света, за горизонтом — обрыв, пустота. Господи, что же это такое?!!