— Можем. Но в наши задачи, скорее, входит, чтобы они не болели. Гармонизировать, так сказать, тело и душу. Настроить ритм жизни человека в соответствии с окружением, видимым и невидимым.
Среди ночи в кабинете со старинным интерьером, освещенным одной настольной лампой, это звучало весьма загадочно.
— Кроме того, — добавил профессор, — тебе ведь необязательно было терять сознание. Ты могла на физическом уровне спать, потому что при расслаблении ритм ловится лучше. Но кто мешал тебе за всем наблюдать? Ты же прекрасно знаешь, что возможно видеть и при закрытых глазах!
«Откуда вы знаете?» — хотела полюбопытствовать я, но не стала: вдруг профессор просто блефовал? В любом случае, он попал в точку.
— Может быть, вы скажете, что я могу еще и контролировать процесс? — саркастически спросила я.
— Этому долго нужно учиться, — улыбнулся профессор. — Ритмические структуры, которые мы используем, очень сложны. Но — чем черт не шутит.
Я подумала, что любой ученый — если он правда ученый — всегда высматривает в появляющихся рядом с ним молодых людях потенциальных учеников. Стоило ли мне этим воспользоваться? В любом случае, мне было дико интересно; а обида на профессора и других экспериментаторов отошла на задний план.
— Вот вы говорите про ритм, но ведь там была еще музыка? Или мне показалось?
— Это была музыка сфер, — таинственно и даже с каким-то пафосом ответил профессор.
Запись восемнадцатая
Рассвет я встретила с открытыми глазами. Мысли всю ночь наплывали как густые августовские облака и не давали успокоиться. Я думала о том, что у людей, спящих рядом, дыхание незаметно приобретает общий рисунок. Точно так же, в унисон люди вместе живут — не повторяя друг друга, но как разные инструменты в общей музыке.
И ты можешь быть хорошим исполнителем или плохим, пытаться вести или подстраиваться, все равно ты от музыки не уйдешь: играть ее — значит быть, быть вместе или одному, одному — разумеется, проще, потому что музыка только твоя, но единственный голос беден, даже если принадлежит виртуозу. Я чуть не расплакалась от сентиментальности метафор, которые тут себе понастроила; заодно вспомнила и о том, что никогда не любила пение без аккомпанемента или, скажем, одиноко-визгливые партии из кожи вон лезущего саксофона, — почему тогда я большей частью жила одна?
Вопрос остался без ответа. Тогда я задала другой: почему человек так часто нарушает общее звучание? Достаточно ведь начать выяснять отношения, чтобы все поломалось. Может, человек не хочет быть тем инструментом, которым является, и окольными путями стремится уничтожить себя? Чтоб остальные взбунтовались от этих действий и убили его. Желанием смерти руководствуется тиран, когда издевается над своими ближними… близкими. Но даже если бунта не будет, он все равно умирает, теряя то, чем он был. Вот и разгадка: самоубийства мало для трансформации, надо использовать силу других людей, которые, ломаясь сами, будут ломать тебя и заставлять измениться. До смерти и возрождения в новом обличье.
Интересно, существует ли музыка смерти?
Колокол созвал нас на завтрак: уже было ясно, что если в круглом дворе нас никто не встретил, то мы должны отправляться в столовую. Ковыряясь в тарелке, — а другой рукой ощупывая гладкий камень сквозь ткань кармана, точно камень этот придавал мне сил, — я наблюдала за Вероникой, маленькой плотной девушкой в черном. Ее глаза были трагически обведены темно-синим, а слой тонального крема и пудры делал лицо неестественно бледным для лета. Широкое запястье обвивал кожаный с серебряными вставками браслет. Она была младше меня года на три. Она могла читать мои очерки и завидовать моему успеху. Но трудно было представить, что ее новая жизнь совпадала с прежней моей.
Судя по чувствам, я еще оставалась привязанной к реальному прошлому, но ведь что-то там заставляло от него отказаться. Я бы не поехала в Монастырь, если бы не хотела изменить жизнь. Если бы не хотела исчезнуть. Однако, новой жизни — вспоминаемой по законам Монастыря — пока было еще слишком мало, чтоб заслонить прежнюю. Итак, Игра. Преподавателя звали Вербицкий, изысканность фамилии делала его в моих глазах более авторитетным. Я испугалась, когда он предложил мне квартиру — однокомнатную хрущевку, оставшуюся от его бабушки. Конечно, не в собственность, но на то время, пока я буду сотрудничать с ним. Одновременно предложение мне польстило, и я даже несколько разочаровалась, когда он прямо сказал, что я не интересую его в интимном плане. Мол, ему нравятся женщины старше, это больше соответствует его репутации. Он был физик, и, как я подозревала, в какой-то степени сумасшедший. Вероятно, Игру он придумал, чтоб компенсировать сухость своих профессиональных занятий. Я так ничего и не узнала о его семейном положении, и о том, каков он на работе — несмотря на то, что Игра продолжалась год, после чего, поступив в педагогический институт (единственный, на который у меня хватило смелости), я переехала в общежитие. Все выглядело очень просто и, практически невинно: я должна была вести переписку с людьми, адреса которых давал мне Вербицкий. Причем только с одним я общалась от собственного лица, с другой — от лица мужчины, и с третьим — в качестве принцессы. «Принцессы?» — удивилась я. «Он шизофреник, — объяснил Вербицкий. — Попал в больницу впервые в двенадцать лет, с тех пор был там еще несколько раз.