— Доброе утро!
— Привет, — пресно бросила я, не останавливаясь. Тем не менее, он увязался за мной.
— Что это вы вчера устроили?
— В смысле?
— Когда ходили мимо меня. Это вам монахи сказали, или ваша собственная игра?
— Я не знаю, так получилось.
— А зачем? Какой в том смысл?
Вот зануда! Мне не хотелось ему отвечать, ведь не поймет.
— Подожди… — я повела рукой в его сторону, отмахиваясь. За окном было видно, как за столик садится Вероника. Я ускорила шаг. Костя, наверное, понял, что выглядит глупо, и немного отстал.
Я взяла тарелки (на одной рассыпчатая гречка, на другой — черный хлеб, масло, половинка помидора и сыр) и развернулась к столикам. Вероника заметила, что я смотрю на нее. Медленно и без тени улыбки она подцепила масло средним и указательным пальцем, смачно размазала его по куску хлеба, а потом так же смачно, не отводя от меня темных глаз, слизала остатки. Пожалуй, это выглядело эротично.
На нас уже многие обратили внимание, и я решительно направилась в ее сторону, успев подумать, что в Монастыре, определенно, складывается партия черных: Женя со своей кожанкой, Вероника, Костя, и, пожалуй, Джей, которая носила черные футболки.
— Я сяду?
— Конечно, — она оценивающе прищурилась. Может, она лесбиянка?
Тогда повторить мою биографию она не могла. Я не стала лезть напролом, выяснять отношения, тем более, нам было запрещено касаться жизни номер один. Просто сказала:
— Мне говорили, что ты журналистка.
— Факт.
У нее был резковатый голос.
— Мне было всегда интересно, как журналисты работают. Это сложно? Я иногда хочу что-нибудь написать, но боюсь, что в газету мое не возьмут.
Она сунула в рот ложку гречки, пожевала и проглотила. Только потом снисходительно объяснила, что талант и неуверенность не связаны между собой.
Неуверенность можно преодолеть, отсутствие таланта — никогда.
— Ты можешь написать и показать это мне. Я скажу, получается у тебя или нет.
— Но журналистике, кажется, учат? Ты училась в университете?
— Естественно. Но это больше общее развитие, чем практика. Реально, все зависит от того, насколько ты чувствуешь жизнь.
Факты совпадали. Мнение — нет. Я считала, что журналистике обучаются с помощью регулярной работы в газете. Жизнь здесь не причем. Куда важнее общественное мнение, много раз выражаемое твоими коллегами. То есть, некое общепринятое представление о реальности, в которой мы все живем.
— По-твоему, журналист — это тот, кто пишет о жизни правду?
Слава Богу, она от меня отличалась. Впрочем, если поставить нас рядом, в этом и не усомнишься. Через несколько минут разговора о журналистике (на мои вопросы Вероника рисовалась) я вспомнила, что забыла взять чай. Собственно, на стойке его и не было. Я сидела спиной, и когда обернулась — увидела белые чашки.
— Слушай… — перебила я Веронику, и тут же поняла, что это обсуждать с ней не буду. — Извини, я сейчас. Тебе взять?
Она судорожно кивнула, не сразу поняв, в чем дело. Но сначала я, поколебавшись между Денисом и Романом, выбрала Дениса и подошла к нему.
— Ты видел, как вынесли чашки?
Он сообразил быстро, но помотал головой:
— Нет. Я задумался…
Поозиравшись, я дотянулась рукой до Тани, тронула за плечо.
— Ты заметила, когда чай принесли?
— Правда? — она удивленно приподняла брови, посмотрела на стойку и улыбнулась. — А я-то думала, почему мы сегодня без чая…
Теперь оставалось встать и громко спросить, видел ли кто-нибудь, как появились чашки, но я не стала. Почему-то я была уверена, что каждый ответит нет.
Запись двадцать вторая
Пока я думала, как же мне докопаться до Вероники, до скрытой стороны ее жизни, которая могла — какой кошмар! — дублировать мою, пришли монахи и позвали нас за собой. Я отметила, что там, где двадцать минут назад под деревом стоял Костя, брошенной им сигареты нет. А я ведь точно помнила, куда она упала. В Монастыре курили почти все парни и некоторые девушки, например, Вероника, но я никогда не замечала безхозных окурков. Невидимые дворники-сироты трудились на славу.
К слову, несколько пачек сигарет в последний раз лежали в зале с мозаикой рядом с бумагой и карандашами.
Мы шли какими-то узкими путями через центр Монастыря (дорогу ни за что не запомнить), потом поднялись по такой же узкой лестнице, которая, наверное, была черной, и в конце концов очутились в небольшом, человек на восемьдесят кинозале.
Старший Монах предупредил, что фильм старый и будут проблемы со звуком, но он надеется, что мы все поймем. Как только он отошел от экрана, одновременно стал гаснуть свет, зазвучала музыка и появилось ничего не говорящее название студии в серо-белых лучах. Выяснилось, что фильм документальный, не цветной и, судя по всему, снят в Советском Союзе где-то в шестидесятые годы.