Три незамужних седоволосых сестры рано умершей бабушки Лаури. Одна брошка, самая яркая, изображала букет цветов, другая — корону, третья была камеей. Девушка с камеи иногда снилась Лаури сидящей в утренних сумерках у окна, и он не мог ни заговорить, ни дотронуться — просыпался. Именно старушки решили, что Лаури должен стать пианистом, ведь у него прекрасный слух и чувство ритма. Мальчик не возражал. Ему нравилось путешествовать из одной старинной квартиры в другую, к частному учителю. Позже, правда, пришлось поступить в музыкальную школу, где атмосфера была попроще. Но зато его талант снискал славу на конкурсах и отчетных концертах. Для Лаури сшили смокинг, особенную рубашку и галстук-бабочку. Черные туфли он начищал до блеска. Но если в глазах взрослых он выглядел очень примерным ребенком, то дети знали, каким он может быть резким и злым. Он рано научился драться: во дворе ребята устроили что-то вроде тайного клуба с турнирами по борьбе. Старшие показывали приемы. В общем, Лаури обижать не решались. Как истинный князь, он любил и войну, и искусство. Ему повезло: в отличие от ровесников, в подростковом возрасте его внешность хуже не стала.
Никаких прыщей или проблем с недостатком веса. Старушки позаботились и о том, чтобы отправить Лаури в конно-спортивную секцию. В него часто влюблялись сверстницы, а девушки постарше, хотя и относились несерьезно в силу разницы в возрасте, все равно не упускали случая прикоснуться. Лаури оставался спокоен… почти. Просто он вовремя сообразил, что имитация спокойствия — это сильная сторона. А он хотел быть сильным — причем больше духом, чем телом.
— Сказочная жизнь, — заметила я. — Разве ничего плохого с тобой не случалось?
— Сейчас, — кивнул Лаури. — Понимаешь, когда ребенок растет в хорошей семье, то детство у него действительно безоблачное. Он чувствует, что его любят, и эта любовь его охраняет. Помогает попадать в правильные компании и избегать плохих людей. Мистика, но факт.
Я согласилась. В этой разветвленной семье всем жилось хорошо, кроме тети.
Младшая сестра мамы Лаури попала в аварию, и осталась парализованной. Она жила в собственной квартире, а родственники по очереди ей помогали. Красивая тридцатилетняя женщина. Держалась она отлично, по крайней мере — при детях.
Когда Лаури исполнилось четырнадцать, его сочли достаточно ответственным, чтоб навещать тетю.
— Нет, ты не подумай, судно мне подкладывать не приходилось, — Лаури смущенно покривил рот. — У нее были сильные руки. Она могла пересесть из кровати в коляску, доехать по широкому коридору до туалета, а там мой отец сделал… в общем, все было приспособлено для инвалида. Переднюю стену и дверь туалета убрали, повесили занавеску. Я, кстати, когда был у тети, стеснялся, терпел.
Он приходил к ней в шесть, три раза в неделю после занятий в музыкальной школе.
Приносил продукты. Потом они разговаривали. Обычно тетя сидела в шелковой пижаме, то с цветами, то с птицами. У пижамной куртки не было пуговиц, лишь скользкий поясок. Но Лаури на это на реагировал до поры до времени.
— Она сказала, чтобы я положил ладонь ей на левую грудь и послушал сердце. Она была очень серьезной, даже торжественной. Я ей доверял. В сущности, она совсем не развратная дура, скорее — наоборот. Она воспринимала меня как младшего брата.
Иногда она говорила, что ей кажется, будто мы из всей семьи остались одни.
Конечно, я выполнил ее просьбу, хотя сначала было страшно. Кожа оказалась нежнее шелковой ткани. Пульс я отыскал не сразу, а только когда ладонь и грудь стали одинаково теплыми, точно мы были один человек. Тетя шепнула: «Теперь досчитай до трехсот». Я догадался, что торопиться нельзя, а надо считать в такт ударам. Где-то в районе восьмидесяти я закрыл глаза и продолжил шептать, еле слышно. Странное чувство, знаешь… Я как будто ее прочитал. Я ее понял. Пять минут ее жизни стали моими.
Он вскинул глаза и сердито свел брови:
— Тебя это шокирует?
— Нет… Просто какая-то двусмысленная ситуация.
— Конечно, я об этом думал. Мне было хорошо, но не в том смысле, который обычно предполагают. Я не то, чтоб не возбуждался, но не обращал на это внимания.