Вот только следы болевого шока, перебравшиеся в душу и укоренившиеся там. Ему дали посмотреть на руку, да. Он не мог ей шевельнуть, и дело не в анестезийной заморозке. Игор, для которого его тело всегда было объектом работы. Тренировки в спортзале и гордость от собственной силы. В Монастыре, когда надо было начать вспоминать, Игор — практически, ради игры — решил, что ему не хватает легкости, которая выражается в оторванности от земли. Отсюда появились и модели самолетов, и — немного позже — прыжки с парашютом, когда Игор ловил себя на остром желании до последнего удержаться: не раскрывать полосатый купол.
— Иногда жаль, что я не ударился головой, — желчно сыронизировал он, и эта желчь никак не вязалась с его прошлой солнечностью: тогда он был точно брат Тани, самой светлой среди нас. — Но я подумал, что рука — это правильно, ведь Монах говорил, что наша жизнь должна быть такой, чтоб за нее не грех отдать руку. Вот я и отдал. Иногда, правда, бывает страшно — в тот момент, когда я вижу испуг в ваших глазах. Помнишь, как ты поняла, что я — калека, и чуть не вскрикнула?
— Я бы не вскрикнула. У меня пропал голос.
— Тем более. Но я такой, какой есть. Это лучше, чем когда женщине, больной раком, отрезают обе груди. Лучше, чем быть кастратом. Я бы еще привел в пример какую-нибудь психологическую ущербность, но не уверен, что ты поймешь.
— А ты уверен, что вместе с рукой тебе больше ничего не отрезали?
— Если и отрезали, то, значит, это было лишнее. Научиться пользоваться одной правой несложно. Тем более, я слабее не стал. Хочешь, я тебя подниму? — он потянулся ко мне, привставая.
— Нет, спасибо, — я напряглась.
— Боишься чудовищ? Ну-ну. Тебе, наверное, кажется, что Монастырь меня искалечил, но это было мое решение. Меня ведь никто не толкал. Рука — это ерунда. Зато я понял, что все остальное можно отрастить. Теперь я сам себе мастер, и это главное.
Я представила мир, в котором людям лет эдак с шестнадцати дается способность избавляться от одних частей тела и отращивать другие — любого вида и возможностей; главное, чтобы пришлось по силам. Жуткая ситуация, но чем-то она привлекала. Игор увидел, во что превратилась его рука, и решил с ней расстаться.
Операция прошла отлично. Игор пожелал оставаться в сознании, использовали только местный наркоз. Врачи, разумеется, были в масках и действовали безмолвно, с потрясающей слаженностью движений. Когда все кончилось, стало очень легко: несколько дней Игор находился в состоянии эйфории, и вряд ли только из-за лекарств. Понятно, что Монастырь мог его обмануть, но невозможно было представить, зачем исследователям ампутация. Изучать психологию новоявленных инвалидов? Такой материал проще собирать там, где идет война.
А я ведь не сомневалась, что у Монастыря есть доступ к местам, где ведутся войны.
Безосновательно. Просто так чувствовала. Не менее четко, чем себя — Дашей.
Заодно Игор сообщил, что встретил в больнице парня, который назвался туристом.
Он с друзьями случайно попал в Монастырь, где ему стало плохо — солнечный удар, может быть. Друзья уехали, оставив записку со словами поддержки: их здесь никто кормить не собирался. Но о нем, туристе, монахи позаботились хорошо. Обнаружили кое-какие недомогания, о которых он знал, но старался забыть, потому что не доверял медицине. Думал, что его спасут горы: природа, движение, солнце и свежий воздух. Чем-то похоже на самого Игора. В обмен на лечение — монахам турист почему-то поверил — парню предложили работу в Монастыре. Он согласился.
— Тебе-то самому случайно ничего не предложили? — поинтересовалась я у Игора, нарушая запрет.
— Предложили, — он посмотрел на меня так, точно выискивал в моем лице образ города. — Но я тебе не скажу, что решил. Потому что, если начать рассказывать о своих решениях, то все станут оглядываться друг на друга, или даже — что гораздо хуже — обсуждать. А время, когда надо друг на друга оглядываться, для нас, кажется, уже кончилось.
Запись пятьдесят пятая
Солдаты выстроились по периметру первого двора. Мы сбились в кучу. Допросы закончились. Жарило солнце и пахло солдатским потом.
Все это тянулось уже столько времени, что мы не разговаривали совсем, хотя раньше наши негромкие голоса не вызывали солдатских окриков, — разговорами, видимо, мы бы ничего не нарушили. Опасности мы для них не представляли. Только Вика, чей макияж влажно блестел от жары, попыталась подкатиться к одному круглолицему парню, на что получила жесткое: «Не положено!». Остальные воспринимали незваных гостей как, скажем, охрану в аэропорту во время задержки рейса: регистрация прошла, самолета все нет, выйти хочется, но вряд ли дадут. Мы смирились, по крайней мере, внешне, — тем более, что профессор с монахами держались очень спокойно, и закрадывалось подозрение, будто появление военных в Монастыре вполне закономерно.