Главное, чего мне не хватало — это душа и одиночества. Есть я не хотела. Я вспоминала город в плохую погоду, очереди в различных конторах, ожидание дождя, или, наоборот, солнечных дней, или когда наконец стает снег; серые утра, когда, раздражая, болела спина; необходимость идти на встречу и улыбаться, а во рту горечь. Я начинала чувствовать себя лет на сорок, с отчетливым ощущением сухости не только на коже, но и на сердце, причем воспринималось это с иронично-грустной улыбкой: мол, все нормально, иначе и быть не могло. Следствие замученного необходимостью приспосабливаться ума — за «нормальное» можно принять все, что угодно. Полковник сидел на стуле посреди двора, перебирал бумаги с допросными записями, словно их сортируя, а на самом деле, я знала, он выматывал нас. Я видела, что меня ждет. Он встал и обвел взглядом нашу небольшую толпу — с таким выражением, словно смотрел на попорченные машины, которые, однако, следовало утилизовать.
Грузовик вздымал пыль; я понимала, что обгорела, что буду мучиться ближайшей ночью, но это опять воспринималось как должное. Не потому, что я «заслужила», ведь я ничего не сделала, а потому что среди людей так принято жить — работать до боли, общаться до отвращения, бесконечно ехать куда-то по некрасивой дороге.
Путешествие, впрочем, не затянулось: каких-нибудь три часа, и мы оказались в поселке с длинными белесыми бараками. Монастырские часы на ремешке остановились, и оставалось только их выкинуть. Нас отвели в столовую, накормили супом, картошкой с мясом и мутным компотом. Толстая посуда грязно-белого цвета на ощупь была жирноватой. Лохматые сухофрукты в компоте никто есть не стал, да и в отношении остального мы особого энтузиазма не проявили. Потом был барак с двухэтажными койками, где нам предстояло провести ночь. Уже в темноте наши парни обсуждали возможный побег, но никто так и не решился. Наутро приехали люди в ментовской форме, опять собрали паспортные данные и пообещали вызвать по месту жительства. Нам выдали билеты на автобус. Все выглядели заспанными и чужими друг другу. Мы даже не знали, кого как зовут. В городе я неловко махнула рукой, буркнув «пока», но никому в глаза посмотреть не решилась. Наверное, более смелые смогли завязать отношения уже в других ипостасях, но мне это казалось невероятно фальшивым.
Меня легко восстановили на работе, ведь прошло меньше месяца, и время отсутствия списали на отпуск — даже дали денег. Я была им нужна, но, как подозреваю, не за особый талант, а так — для порядка. Наш фотограф сказал, что знал заранее о моем возвращении, что я не тот человек, который готов растрачивать жизнь на сомнительные эксперименты. Я не стала его разочаровывать. Другая журналистка, почти подружка — ведь мы сидели за соседними столами, — полюбопытствовала, каково мне отдыхалось в Монастыре, и получила в ответ ожидаемое «скучно». Статью хоть напишешь? — Нет, займусь-ка я лучше экологическими проблемами. В бойких речах местных зеленых, которые стремились поставить на учет каждое городское дерево, я чуяла отголоски монастырской гармонии, где люди, деревья и камни не боролись за место под солнцем, а жили в согласии и даже, пожалуй, в какой-то мере проникали друг в друга, становились друг другом. Я задумалась, каким бы зданием стала я; потом представила себе симбиоз сосен и башен — как ветви сосны прорастают в комнату, а сквозь окно густое августовское солнце мягко играет в иглах. Если растения занимают собой внутреннее пространство дома полностью, то люди оттуда тихо уходят, и, быть может, живут в ветвях, но уже под открытым небом. Меня ловили на том, что я нередко отключаюсь от реальности, подшучивали, называли мечтательницей, один раз даже спросили о возможной беременности. Но после Монастыря я даже надолго перестала встречаться с мужчинами. Иногда в супермаркете или в театре сталкивалась с другими участниками неудавшегося эксперимента, но мы взаимно делали вид, что незнакомы.