— Мы не смогли найти Монастырь.
Поначалу, конечно, их заподозрили в розыгрыше, но после пришлось поверить. Они вернулись, в основном, потому, что мы ждали. Кто знает, отправься другие на розыски — вдруг вообще бы потом не отыскали дороги? Все мы прекрасно знали, что в окрестностях Монастыря могло происходить что угодно. А теперь он пропал и сам, хотя местность к тому, чтобы заблудиться, не располагала. Дорога, потом почти прямая тропа. Каменная лестница вверх. Вот лестницы-то и не было, сообщила Катя.
По тропе они поднялись в гору, не веря своим глазам: все вокруг поросло лесом.
Ни башен, ни стен. Женя даже забрался на дерево. Они ничего не перепутали точно.
Кое-где видны были горы повыше, с облысевшими верхушками, но ни одного намека на Монастырь или другие постройки. Словно он держался только силой нашего воображения. Поразмыслив, мы пришли к выводу, что если хотим добраться домой, нам лучше поторопиться.
Тут-то я с удивлением поняла, что никто из нас сейчас не одет в монастырское, хотя еще сегодня утром многие…
К вечеру мы оказались в поселке, раздобыли попить и поесть, а затем ночной автобус повез нас в город.
Запись пятьдесят восьмая
Сквозь дрему доносился голос Кости и звучал он так, точно человек изо всех сил цеплялся за монастырское прошлое, как некоторые пытаются цепляться за собственное детство или уходящую любовь. Голос, полностью лишенный иронии, потому что ирония означает отказ или хотя бы возможность отказа. Я не знаю, что он рассказал на самом деле и что мне пригрезилось. Воспроизвожу как помню.
Костя родился и жил в довольно большом приморском северном городе, который считался культурной столицей. Архитектура там была такова, что заставляла то и дело смотреть наверх — на сочетания окон и барельефов, теней и света, трещин и пятен. Город старел: сохраняя блеск на центральных улицах, он в десяти минутах ходьбы от них уже выглядел замученным инвалидом. На Костю этот контраст стал прозводить сильное впечатление, когда ему исполнилось тридцать и он почувствовал, что и сам движется в старость. У него были работа, жена и сын. Он попытался влюбиться, но влюбленность закончилась курсом лечения от гонореи. Другая девушка, которая его заинтересовала — некрасивая, злая, худая, но с характером, похожим на удар ножа в печень — ножа, направленного умелой рукой, — привела Костю в компанию, где практиковали игру. Слово это — «игра» — все они произносили небрежно, не подразумевая заглавных букв и уж, чем паче, какой-то сакральности.
Но за пределами компании распространяться об игре принято не было. Те, кому требовалось отчитаться о времяпрепровождении, обычно говорили, что играли в преферанс. На копейки.
Здесь собирались люди взрослые: самому младшему уже исполнилось двадцать пять, остальным не меньше тридцати, а то и за сорок. Присутствовали семейные пары: рядом с массивным хозяином квартиры обычно сидела маленькая жена со стрижкой каре и брезгливым очерком губ; еще — спортсмены, оба — он и она — светловолосые, загорелые, как правило — в сине-белой одежде. Мужчин было больше чем женщин: третья — знакомая Кости, и все. Дважды в неделю садились вечером в круг, точно на спиритическом сеансе. Про жизни друг друга за бортом игры мало кто знал, но все отлично изучили психологию партнеров — скорее, по необходимости, чем из интереса. Суть заключалась в том, чтобы совместно придумать про кого-то из игроков историю, и довести его тем самым до смеха, гнева или слез.
Жестокость воображения здесь поощрялась, и чем дальше шло — тем ее больше требовалось: ведь долгие разговоры хорошо закаляли людей. Новичкам (а такие появлялись нечасто) давали фору в несколько встреч, чтобы те освоились. Герою истории следовало воспринимать все максимально спокойно. Он мог задавать вопросы или обсуждать ситуацию, или даже влиять на ход рассказываемых событий, но он ни в коем случае не имел права разгневаться, рассмеяться или пустить слезу. Ему также воспрещалось выходить из комнаты в процессе сочинения и обсуждения его мнимой жизни. Нарушивший условия должен был уехать из города навсегда.