Независимо от того, что его здесь привязывало: семья, работа, любовь или долг.
На отъезд давалась неделя. Игроки — люди взрослые, состоявшиеся — не могли позволить себе мелкие ставки; но при этом самоубийство, как в известных романах про клубы суицидальников, им казалось выходом довольно пошлым. За историю игры никто не умер, хотя, как отметил Костя, в каждом имелась какая-то червоточина, черная извилистая трещина: надави — и человек развалится. Другое дело, как надавить. Приход на очередную игру являлся делом добровольным, любой мог оставить компанию, но реально игра не теряла своих героев иначе, чем через изгнание. Единственный случай, когда человек стал скрываться, чтобы продолжить жизнь в городе, окончился тем, что его поймали, связали, набросили на голову мешок и молча вывезли в глушь, чуть ли не в тайгу, — да и бросили там. Он выжил, выбрался, но не вернулся. Только звонил однажды жене хозяина, чтоб извиниться.
Изредка в игру приглашали людей специально — чтобы выгнать из города. Обсуждения, в которых он участвовал до того, как займутся им, выглядели светским развлечением. Если же в кругу собирались только свои, то доходило до настоящих скандалов, даже и с рукоприкладством, — ведь кроме избранника вечера, персонажами очередной истории могли стать и остальные присутствующие, а им проявлять эмоции не возбранялось. Вечер за вечером раскрывались мрачные связи между участниками обсуждения, и общая картина становилась настолько сложной, что трудно было ей не поверить. Любая реальность правдоподобна подробностями. Вот один, устремив взор поверх голов, увлеченно описывает свое посещение несуществующей квартиры в отсутствие хозяина — вплоть до пепла, просыпавшегося из трубки на обтянутом кожей столе. И другой начинает всерьез задумываться о том, почему он не вычистил трубку. Ему позвонили, позвали — куда? Особое мастерство заключалось в том, чтобы главный герой истории втянул остальных в свою версию.
Старые игроки понимали, что дело отнюдь не в изгнании. Совсем иное — когда кусочек за кусочком все двенадцать человек выкладывают мозаику чьей-то жизни, и в какой-то момент происходит странное — на цветные стеклышки падает луч, да так, что все замирают, сдерживая дыхание: это — живое. Картина завершена, но склеивать ее части нечем, — чуть тронь, чуть дохни, засмейся или вскрикни, и она — распадется.
Я была вместе с ними, в кругу, лет на пять себя старше. Они изменились. Роман полысел. Таня раздалась в бедрах и талии, была выряжена в какую-то кофту с вышивкой, и у меня б язык не повернулся назвать ее теперь девушкой, только женщиной. Руслана уже успели прогнать. Он бушевал так, что возник вопрос об успокоительном. Но он сник сам, наткнувшись на тишину. Люди смотрели на него с любопытством, точно чужой гнев совсем не действовал на них. Он упрашивал разрешить ему остаться. Не вышло. Правила одни для всех. Ты или принимаешь все спокойно, или исчезаешь навсегда. Эльза теперь больше напоминала библиотекаршу, чем эльфийскую королевну, тем более — с учетом очков на ее длинном носу. Я так и сказала, что она будет библиотекаршей. Она приняла это стойко. Тогда я сказала, что она старая дева. Глупо, конечно, но все подхватили, начали скабрезничать.
Она держалась. Было странно наблюдать на ее лице смесь смущения с высокомерием.
Джей сидела в кресле в углу, похожая на огромную кошку. Я не понимала, как мы здесь все собрались и чей это дом. Мне тут же сказали, хотя я не спрашивала, что это квартира Жени и Вики. Женя женился на Вике! Она обесцветила волосы, но все равно походила на ведьму, — наверное, из-за глубоко посаженных глаз. Женя был в чем-то сером. Джей, оказывается, жила с ними: в качестве кошки. Она даже с ними спала. Денис грустно прохаживался снаружи, под окнами, и курил. Я хотела к нему, но меня не пустили. До конца игры нельзя выходить. Я сказала, что лучше уеду из этого города, но пусть меня пустят. Мне сказали, что дело не в этом: правила изменились. Но никто так и не объяснил, в чем перемена. Длиннокосая Маргарита перебирала засохший букет. Скрученные лепестки отлетали и падали на подоконник.
Они угрожали рассыпаться в пыль. Въехал Игор в инвалидной коляске. Я отвернулась, но успела заметить его подвернутые внутрь пустые штанины. Он все-таки ткнулся в меня колесом. Он сказал, что был на войне. Я тоже знала, что идет война, и там убили Веру. Ее не убили, — строго сказали мне. — Она просто пропала без вести.