За столом Катя, Илья и Лаури, похожие на трех ангелов (у всех длинные волосы, узкие губы и гладкие щеки) обменивались чашками. Они отпивали по глотку зеленого чая из каждой и передавали по кругу. Чая не убывало. Чашки были словно в Монастыре. Монастырь? — спросила я вслух. Все молчали. Тут я с ужасом поняла, что этих людей — в тех сочетаниях тела, имени и биографии, которые мне были известны — не существует. Вас нет! — закричала я. Но, вопреки ожиданию, они не исчезли. Они смотрели на меня с улыбками Джоконды. Еще немного, и я начну улыбаться так же — как сумасшедшая, как больная. Я не боялась сойти с ума, но заболеть… Вас нет! — закричала я снова, и тут же с ужасом поняла, что всех разбужу, а этого делать было никак нельзя.
Мотор спокойно и негромко рокотал, люди молчали, погрузившись кто в сон, кто в дремоту. За окном плыли деревья, занимался рассвет. Мне было страшно снова уснуть, да и не хотелось. Я ехала вместе с несуществующими людьми. Я возвращалась из несуществующего места. Стало смешно: я могла рассказать что угодно о том, где была и что делала. Любую из версий — кроме совсем идиотских — окружающие восприняли бы с одинаковым уровнем веры. Допустим, в порядке эксперимента нас разместили в горной деревне, подселив по одному в дома к местным жителям, плохо говорящим по русски, и наблюдали, как мы адаптируемся.
Наверное, мне будут сочувствовать, а слухи о том, в какую историю я ввязалась, создадут ореол временной славы…
По сторонам дороги потянулись деревни. Я вытащила из-под сиденья сумку и была как на иголках. Напряжена и готова. А когда автобус очутился на окраине города, я встала как можно тише и попросила водителя остановить. Если кто-то из пассажиров меня и слышал, то вида не показал.
Вместо того, чтобы поймать машину, я повернула на заросшую травой улицу с лужами и колдобинами и медленно отправилась к реке.
Запись пока последняя
Сейчас зима, и я снова в Монастыре. Трудно сказать, как я попала сюда. Уже лежал снег, но тропинка и лестница были расчищены, точно ждали меня. Я здесь одна. Мне повезло: работают электричество, отопление и водопровод. Все комнаты открыты. Я много хожу и живу здесь несколько месяцев, но до сих пор не уверена, что изучила Монастырь досконально. Иногда я спускаюсь в подземку и постоянно вижу пустые рельсы. Я нашла лыжи, но не решаюсь на них уходить далеко. Трудно сказать, чего я больше боюсь: заблудиться в горах или того, что Монастырь исчезнет снова.
В первый же день я обнаружила огромный запас еды — хватило бы на десять человек, чтоб перезимовать. Но если бы этого не произошло, я бы, наверное, выбиралась за тридцать километров в поселок. Сказала бы там, что у меня умерли муж и ребенок, и поэтому я живу в избушке в глуши. Стены Монастыря, я уверена, могут меня защитить от людей. Пока я сама хочу этого. Иногда я испытываю отчаяние от встающей передо мной неизвестности, но, оглядевшись вокруг, успокаиваюсь. Тут очень неподвижно и тихо. Даже когда воет ветер и метет снег, можно спокойно спать. Утром приходит солнце, я берусь за лопату и разгребаю сугробы. В случае необходимости, я бы даже научилась рубить дрова. Я хочу отыскать побольше веревки, чтобы между деревьев в саду сплести звезду-паутину, как это делал Монах, и поучиться по ней ходить. Но пока приходится ограничиваться чисткой дорожек и беганием по лестницам. Я никогда не была в лучшей физической форме, и у меня есть подозрение, что многие душевные страдания устраняются приведением тела в порядок. Во всяком случае, мне не приходится переживать по поводу одиночества или собственной аномальности. Не говоря о чувстве, будто я неправильно живу. Я убраю снег, готовлю еду, брожу и читаю. От такого образа жизни возникает ощущение чистоты. От молчания. От удовлетворенности каждым неторопливым движением. В кабинете профессора нашлись книги по философии, а в огромной библиотеке — похожей, между прочим, на больничную палату, куда мы летом отвозили трех неподвижных туристов, — обнаружилось много трудов по истории архитектуры. Я с удовольствием подолгу изучаю рисунки и схемы. Интересно, что во всем Монастыре я не нашла ни одного романа. Все доступное чтение оказалось достаточно сложным, чтобы я целыми днями размышляла о нем. Здесь нет часов, нет зеркал. О смене времени суток сообщает цвет неба. Себя я вижу только в окнах.
Я сижу в библиотеке и пытаюсь разобраться, какие эпохи собрал в себе Монастырь.