«Невежливо», — подумала она холодно.
Она слегка напрягла волю, уплотняя свою ауру. Это не был щит. Это была дымовая завеса. Статика. Помехи. Она не блокировала его взгляд, она делала полученную информацию бесполезной.
Глаз Муди дернулся. Зрачок сузился. Он понял, что наткнулся на что-то твердое.
Его нормальный глаз тоже повернулся к ней. Оба глаза теперь сверлили её, изучая.
Рин чуть приподняла бровь. На её лице появилось выражение вежливого, но холодного вопроса: «У вас проблемы с оптикой, мистер куратор?».
Муди хмыкнул. Звук был похож на скрежет металла.
Он отвернулся, прекращая дуэль взглядов, но Рин знала: он запомнил. Он пометил её как «объект интереса».
«Мутный тип», — вынесла она вердикт, провожая его взглядом.
В нем было слишком много хаоса. Слишком много повреждений. Маг, который позволил себя так искалечить, либо плохой маг, либо фанатик, который не жалеет ни себя, ни врагов. И то, и другое делало его опасным соседом.
Муди прохромал к краю стола, туда, где было свободное место (подальше от остальных, отметила Рин). Он сел, с трудом устроив свою деревянную ногу.
Перед ним стояла золотая тарелка и кубок с тыквенным соком.
Муди посмотрел на еду с подозрением. Он достал палочку (короткую, толстую, похожую на дубинку) и ткнул ею в сосиску.
— Проверка на яды, — прокомментировала Рин. — В школьной столовой. Клиника.
Но Муди не стал есть. Он потянулся во внутренний карман своего потрепанного плаща и извлек оттуда фляжку.
Изогнутая, серебряная, помятая фляга.
Он отвинтил крышку, поднес флягу к губам и сделал долгий, жадный глоток.
Рин наблюдала за его кадыком, дергающимся при каждом глотке.
«Что это?» — спросила она сама себя.
Запах до неё не долетал — слишком далеко, да и ароматы еды перебивали всё.
«Горячительное?» — предположила она. — «Типично для людей с ПТСР».
Муди опустил флягу, вытер губы тыльной стороной ладони и громко выдохнул. Его передернуло, словно он выпил что-то исключительно мерзкое.
Рин прищурилась.
«Или зелье?»
Даже самый крепкий напиток не вызывает такой гримасы у человека с его опытом. Это была реакция на вкус специфических ингредиентов.
Лекарство? Обезболивающее? У него не хватает кусков тела, возможно, он живет на постоянной подпитке болеутоляющими или поддерживающими зельями.
«Скорее всего, стимулятор», — решила она. — «Или средство от паранойи, которое не работает».
Муди убрал флягу, не притронувшись к школьной еде. Он снова начал вращать своим магическим глазом, сканируя зал.
Дамблдор, казалось, не замечал странного поведения своего нового сотрудника. Он продолжил речь, рассказывая о деталях Турнира, о том, что Чемпионы будут выбраны позже, и снова о том, что «вечная слава» ждет победителя.
Но Рин уже не слушала.
Её внимание было приковано к фигуре на краю стола.
Аластор Муди. Грозный Глаз.
Он был фактором хаоса. Он был элементом, который не вписывался в её упорядоченную картину мира. И его глаз… этот глаз видел слишком много.
Рин снова посмотрела на него. Муди, словно почувствовав её взгляд, резко повернул голову. Волшебный глаз уставился прямо на неё, вращаясь в орбите с тошнотворной скоростью.
Рин спокойно взяла вилку и наколола кусочек жареного картофеля. Он видит лишь то, что она ему позволяет.
Ужин подходил к концу. Студенты, возбужденные новостями, галдели, обсуждая предстоящие испытания.
Рин доела свой ужин с аппетитом.
Впереди был год, полный возможностей. И никакие одноногие параноики не помешают ей извлечь из этого года максимальную прибыль.
Сентябрьская рутина в Хогвартсе, вопреки ожиданиям, не стала для Тосаки Рин периодом скуки или застоя. Напротив, возвращение к преподавательским обязанностям принесло ей чувство глубокого, почти эстетического удовлетворения, какое испытывает часовщик, наблюдая за безупречной работой сложного, собственноручно отлаженного механизма.
Рин стояла у доски, наблюдая за классом четвертого курса Гриффиндора и Слизерина.
В прошлом году эта аудитория периодически напоминала зоопарк во время пожара. Ей приходилось тратить драгоценное время на восстановление элементарного порядка.
Теперь всё изменилось.
В классе царила тишина. Идеальная, рабочая тишина. Студенты сидели прямо, их мантии были аккуратно расправлены, руки лежали на столах, готовые в любой момент схватить перо или палочку. Никто не перешептывался. Никто не хихикал. Даже Малфой, который раньше считал своим долгом «незаметно» комментировать каждое слово преподавателя, теперь сидел с выражением предельной концентрации, словно от этого зависела его жизнь.