Фелис сидел на берегу и смотрел на хозяйку со смешанным выражением скепсиса и беспокойства на пушистой морде. Добровольно в воду полезла? Вот дурость какая! Или вылезти не может? Калибан несколько раз запускал в купальню когтистую лапку, трогая Шайн за плечо, но та только отмахивалась. Девушка наслаждалась ощущением покоя и легкости, которое дарили мягкие воды купальни, когда ее уединение было нарушено с разбегу плюхнувшимся туда волколаком. Подмигнув ведьме, он резко ушел под воду, а когда вынырнул, принялся яростно крутить лохматой башкой и отфыркиваться. Волны от его маневров пошли такие, что Шайн чуть не накрыло с головой, а летевшие во все стороны брызги насквозь промочили фелиса. Ошарашенный, в первую минуту он просто сидел, являя собой маленькую аллегорию Несчастья, а затем выгнул мокрую спину и зашипел на виновника своих бед.
Волколак перестал намываться и удивленно посмотрел на крошечное существо, издававшее звуки, от которых сам Дар'Тугу бы содрогнулся.
– Твой? – спросил он у ведьмы, обеспокоенно глядевшей на это шипящее порождение тьмы, прикидывавшееся пушистым (в данную минуту не очень) котенком.
Та рассеянно кивнула. Волколак вылез из купальни и подошел к фелису, оставляя мокрые следы на земле.
– Маленький, а такой злющий! – восхитился он. – Только шипение – это слишком мелко. Смотри, как рычать надо!
Волколак выгнул грудь, набрал в нее побольше воздуху, и зарычал во всю мощь своих легких. С деревьев вспорхнули перепуганные птицы, кто-то громко вскрикнул и, судя по звукам, разбил бокал, а то и не один, в лесу громко и протяжно завыли волки.
Калибан закрыл пасть и оценивающе посмотрел на волколака. А потом показал ему, как надо кусаться.
– Калибан!
– Мр?
– Ты что сделал?!
– Мря?
– Ты, ты!
Наглое создание невозмутимо лижет лапку и намывает большую голову, умудряясь при этом выглядеть совершенно невинным, и даже, кажется, более белым, чем обычно, и при этом напрочь игнорирует гнев ведьмы.
– Нельзя есть волколаков!
– Мрр?
– А я говорю – нельзя!
– Мр!
– Тем более, что и не вкусно! Что на тебя нашло?! – строго отчитывала его Шайн, и котенок, решив схитрить, расстроено опустил уши, ворча себе под нос на своем фелисовом языке что-то про дурных «старших друзей», мерзкую воду и нахальство псиновонючего. Но ведьма на это не купилась, нет уж, ученые!
– Калибан, нельзя ни с того ни с сего пожирать людей! Ты понимаешь, что я не смогу тебя с собой брать, если не буду уверена в том, что ты можешь держать себя в руках! И теперь я не уверена!
– Мря!
– Что?! Кого ты еще сожрал? КОГО? Большого клыкача под моим боком? Ты сожрал шамана?! Что значит, на твоем месте спал, ты что, не мог с другого бока лечь?! Ах, не додумался! А слопать – много ума не надо, да?
– Мрррр...
– Не подлизывайся. А ревность – вообще не оправдание! Ты вот видел, чтобы Франциско сжирал Рутиных поклонников? Вот! А думаешь, ему не хотелось? Но он, в отличи от наглых пушистых умеет держать себя в руках!
– Мрррауо! – легкомысленно профырчал на нее фелис, совершенно не раскаиваясь в содеянном, и принялся намываться дальше. Шайн прищурилась.
– Пан Калибан, вы нарываетесь! Придется лишить вас рыбы. На месяц.
– Мра?!
– И Руте запрещу давать!
– МРА?!?!
– И Франциско тоже!
– МРАААААА!!!
– А постояльцам и подавно! Шаманов он, вишь ли, пожирать вздумал с волколаками... Хорошо, хоть не видел никто.
Пока фелис, которому, конечно же, мгновенно захотелось рыбки, протяжно мурлыкал, то возмущаясь решением Шайн, то ноя ей на ухо (нарываясь при этом на брызги), ведьма домылась и, посадив фелиса на плечо, подошла поближе к гирлянде из цветов со снующими тут и там цветочными феями, и Калибан тут же перешел в ипостась охотника, пригибая морду к лапам и выпячивая хвостатый зад, периодически подпрыгивая и пытаясь поймать юрких фей, которые со смехом спускались пониже, дразня пушистого хищника тем, что выпускали крошечные облачка золотой пыли, блестящей и переливающейся под светом луны, будто звезды.
– Тренируй выдержку, – наставительно произнесла ведьма, набивая себе трубку и мимоходом погладив его хребет.
Калибан коротко муркнул.
Все-таки было это место каким-то особенным. Франциско с Рутой вчера до поздней ночи (или раннего утра? Тут ведь не поймешь) пили вино, танцевали (не сразу, но ведьме-таки удалось его на это уговорить) и занимались любовью прямо под открытым, усеянном звездами небом, а сегодня он, вопреки опасениям, чувствовал себя на редкость бодрым и отдохнувшим, будто спал не на земле, а в мягкой постели. Франциско сел рядом с еще спавшей Рутой и нежно погладил ведьму по темным волосам.