– У них, может, и нет, а вот мне ты признался, как сговорился с ведьмой, чтобы убить предыдущего главаря банды. Забудь про темницу, это на виселицу потянет.
– Это же тайна исповеди!
– Я похож на священника?
– Она сама предложила!
– А ты сам согласился.
– Это… Это несправедливо! – вдруг как-то по-детски выпалил Карась, прожигая инквизитора полным ненависти взглядом.
Тот спокойно смотрел на него в ответ, лишь слегка приподняв бровь.
– Несправедливо? Вор и убийца сдал мне женщину, зная, что подписывает ей тем самым смертный приговор, и говорит о справедливости?
– Ведьму, – зло выплюнул Карась. – Я сдал ведьму, она это заслужила!
– Ну да. Убирайся отсюда, Карась, – в голосе инквизитора тоже зазвучала злость. – Убирайся из города сегодня же – или я сам тебя найду и отправлю вслед за бывшим главарем. Все понял? Держи и убирайся.
С этими словами он кинул мешочек с монетами в руки вору и зашагал прочь, не оборачиваясь. Колокола Кроген-но-Дуомо били полночь.
«... сама идея часто описывается неверно или искажается. За годы собственных исследований я пришел к выводу, что все эти требования – полнейшая чушь, основанная на каких-то древних суевериях. Какая, в самом деле, разница – девственница она или нет? Этот вопрос должен волновать жениха, но никак не приносящего жертву. Или вот: «девица, чистая душой» – что это вообще значит? Что она должна быть безгрешна? Откуда мне знать, не отрывала ли она в детстве крылья бабочкам и не воровала ли яблоки из соседского сада?
Нет, все это не имеет ни малейшего значения для принесения в жертву. Главное здесь – не кто она такая, а чего она хочет. А должна она хотеть одного – жить. Я читал, что в древности богам нередко приносили человеческие жертвы, но это обычно были добровольцы. Но это же совсем не то! Только вообразите – покорная и на все готовая ради общины девушка сама вызывается стать жертвой, спокойно и уверенно идет на заклание и тихо умирает без проклятья на устах. Разве это жертва? Она отдает жизнь добровольно, а значит, эта жизнь никогда не будет полностью тебе принадлежать. Тебе ее подарили, отдали как милостыню, и теперь ты – в долгу у жертвы. Нельзя достичь подлинного могущества, будучи перед кем-то в долгу.
Жизнь должна вырываться из тела с боем, потом и кровью. Не безропотно отдавать, но терять жизнь с проклятиями – вот что должна делать жертва. Только силой выдрав у нее этот дар, приносящий жертву сможет им в полной мере обладать – он заплатил за него дорогую цену. Он имеет на него право. И только такая жертва имеет значение.
О, как же она сопротивлялась! И та, вторая, тоже. Они боролись до конца – отбивались, пинались, кусались – у меня до сих пор шрам остался. Потому-то оно и сработало так хорошо…»
Шайн брезгливо разжала пальцы, и листок, исписанный аккуратным ровным почерком, мягко спланировал на пол. Ведьма покрутила в руках почти погасшую трубку, сделала глубокую затяжку и еще раз осмотрела конверт. Никакого обратного адреса, как и на предыдущих. Но в коробке, прихваченной ими из кабинета Дауртамрейна, еще оставалось много бумаг. Она найдет его, найдет их обоих. «Вырвать жизнь» говоришь? Это можно. И Шайн, недобро усмехнувшись, наклонилась за новым конвертом.
1-е, месяца стужня, года 388 от Основания Белокнежева
«Экзотическая кухня братьев Драго». Позднее утро.
– Да что вы там, пане, оглохли после Благодати, что ли?
– Ну хоть чарочку-то налейте – за ради праздника!
– А, может, и впрямь оглохли? Луцек-то вчера трезвонил аки в последний раз!
– Тю, да у него кажный раз як последний! А вчерась, наоборот, недодал альтов.
– Каких пальтов? Вчера кто-то пальты раздавал? Мое-то прохудилось совсем!
– Не пальтов, а альтов! Не вызвонил мелодию, стало быть.
– Та вы тольки подивитеся на него! Полтора месяца музыкальное училище сторожем охранял, пока за пьянство не турнули, а бает, будто академиком заделался!
– Кто там пьянство помянул? Чарочку бы… Пане, ну имейте вы сострадание!
Лишенная в это утро всякого сострадания Рута мрачно слушала перепалку из-за закрытых дверей таверны и прибирала следы недавнего погрома.
«Проклятье!» – ведьма болезненно поморщилась и поднесла ладонь поближе к глазам. Выступившая кровь быстро окрашивала осколок стекла, глубоко впившийся в указательный палец правой руки. Рута аккуратно извлекла осколок и обмотала палец платком, после чего, наконец, распрямилась и огляделась по сторонам.
Перед глазами у нее все еще стоял взгляд Франциско, каким он смотрел на нее, увидев демоническую сущность, а в ушах эхом отдавались его слова, сказанные уже позже, в убежище понтификара. «Мы больше не можем быть вместе».