Иногда она не понимала своего дара. В самом деле, какая польза в том, чтобы просто знать? И ладно бы какую полезную вещь знать, вроде того, как правильно морковь сеять, так нет. Но зато стоило какому мужику обратиться к ней с просьбой сказать, у какой полюбовницы он вчера оставил портки, как дар охотно показывал не только точное месторасположение, но и цвет, и окружение, и даже запах сего нехитрого предмета гардероба.
Тяжела жизнь ведуний. Ох тяжела. Лучше бы была травницей, как Вига... Или еще кем.
– Панна Беллина!
Начинается. Рута погладила напоследок камень, прощаясь, и встала. Неспешно отряхнула колени и направилась обратно в дом, чтобы, пройдя сквозь него, узнать, кто стоит на пороге.
Она так никому и не сказала своей настоящей фамилии, даже Виге. Но та при людях называла ее своею племянницей, вот все и привыкли. Ей даже нравилось. Не приходилось вспоминать о родне, с которыми ее бы связала данная фамилия, как связывала одна кровь. Нет уж. Не хотелось Руте более иметь с этим родом никакой связи. Пусть лучше будет Беллина.
Она распахнула дверь и уставилась на невзрачного мужичка с явными следами разгульной жизни на лице. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, он подозрительно смотрел на Руту, не спеша заговаривать с угрюмой и совершенно неприветливой к соседям девушкой. Оглядев его с ног до головы и обратно, отчего пан еще больше занервничал, Рута вопросительно выгнула бровь.
– Это, панна... Сережку я потерял жинкину... Пил, да и вот... То ли укатилась куда, то ли кто умыкнул под шумок, я-то, значит, не один был, с компанией. А сережки ить подарок тёщин, с потрохами сожрет, ежели на ушках жинки не усмотрит, карга старая... Вот я, стало быть, принес вторую, чтобы вы, значить, того... Этого, ее... Первую отыскали.
Рута хмыкнула и так же молча протянула ему ладонь. Мужичок непонимающе икнул, а потом хлопнул себя по лбу, оставив на коже грязный отпечаток пальцев, и отсчитал на ладонь веды четыре серебряка. Неплохо, обычно такие до последнего пытаются торговаться. Видимо, и впрямь его припекло. Убрав монеты в широкий карман передника, девушка вновь протянула руку, терпеливо ожидая когда мужик скумекает, что проклятой веде снова надо. Наконец тот сообразил дать ей сережку и замер, пожирая ее глазами, явно ожидая узреть некое неведомое колдунство.
Сережка была тяжелая, старинная, состоящая из двух тонких монеток соединенных меж собой ажурной цепочкой. Золото тускло поблескивало под лучами солнца и играло на некрупном синем сапфире очень чистой воды, аккуратно вдетом в нижний кругляш. Ведунья сжала серьгу в ладони и закрыла глаза, настраиваясь на предмет.
Вторую сережку она увидела сразу же – та валялась под низкой столешницей, утопая в горе пыли. Сбоку от нее совершенно неподвижно сидела крошечная полевка, посверкивая глазками–бусинками на лежащего напротив щели выхода желтоглазого кота, пристально высматривающего жертву. Рута сосредоточилась, пытаясь отодвинуть изображение подальше, чтобы понять, где вообще находится.
– ... как свинья, ну я его и выгнала. Так что, не спешила бы ты так, красавица...
– Да я его с детства знаю, Зуза, он не такой!
– Ох, милая, все так сначала говорят, а как только колечко-то второе на палец наденут – усё, пиши позабыто все! Когда свадьба-то?
– На тридцать восьмое вересня отец Климек записал, чтобы и тепло, и срок положенный с обручения пройти успел.
– Так вы еще не обручились, что ль?
– Через две декады обручимся, двадцать седьмого. Ты же придешь?
– Даже не знаю, милая...
– Но ты должна! Ты же моя дружка на свадьбе!
– Так то на свадьбе.
– Ну Зузаааа!
Не обращая ровно никакого внимания на девичьи голоса, Рута мысленно оттолкнулась и увидела тяжелую сосновую столешницу, целиком заставленную горшочками с какой-то вязкой даже на вид бурой и зеленой массой, склянками, как пустыми, так и с неизвестным и подозрительным содержимым, порошками, пучками трав, сушеными хвостами и прочим мусором. Рядом стояла невысокая женщина с гладко зачесанными назад светлыми волосами. Она мерно и с большим опытом привыкшего к подобной рутине человека растирала что-то в каменной ступке красивым мраморным пестиком. А позади нее на маленьком диванчике – еще одна, со светло-русыми волосами и большими зелеными глазами, она по-детски подобрала под себя ноги и едва ли не подпрыгивала от возбуждения, тараторя без умолку и нетерпеливо ерзая. Куда ей до меланхоличности ее товарки!