– Это исключено.
– Прошу вас! Будет странно, если моя кузина вот так просто уедет!
– Скажите, что она оскорбилась и уехала в свою деревню пасти гусей, – яд в ее голосе можно было черпать ложками, и Чеслав едва ли не заурчал от удовольствия. Так ему!
– Режете без ножа, панна Рута! А если... Если я вам заплачу?
– Сколько? – а вот теперь в голосе явная заинтересованность.
– Три златых!
– Сколько?!
– Пять!
Послышался странный звук, что-то среднее между приглушенным кряканьем и хватанием ртом воздуха. Даже Чеслав мысленно присвистнул: на эти деньги семья могла до самой зимы жить, а тут одной девушке!
– Деньги вперед, – уже безо всякого яда, но с явным недоверием произнесла она.
– Конечно!
Послышался звон монет. Явно серебром отдает, слишком уж много.
– Но придется пожить в доме у моей невесты, а то еще заревнует и свадьбу отменит… А я не хочу допускать ни единой возможности, чтобы она от меня отделалась!
– Что?!
– Пять златых, панна. Пять златых.
Послышался отчетливый скрип зубами.
– Только до венчания.
– И не днем больше, панна. Обещаю!
Губы Чеслава расплылись в довольной и немного безумной улыбке. Ну, вот и замечательно.
Глава 4. Чудовища.
25-е, месяца суховея, года 189 от основания Белокнежева.
Крогенпорт.
– Дай мне хлеб!
– Я тебе не подавалка!
– Конечно, ты просто женихоуводилка!
– А ты дурилка!
– А ты... Ты! – Ани насупилась, целиком и полностью подтверждая ее слова, и Рута страдальчески закатила глаза.
Пять златых было явно мало для такого кошмара.
Девица, как и большинство членов ее семьи, приняли ее в штыки. В шитую белыми нитками ложь Ксандера никто, кроме пятилетнего Дариуша не поверил, и ведунья не могла их винить. Кем они считали ее, Рута не знала, но догадывалась, что никакой положительной роли в этом спектакле ей не выделено.
Но самое странное было то, что больше всего бесилась на ее счет даже не невеста, а ее младшая сестра, которой только-только стукнуло шестнадцать, но чьей злости хватило бы и на столетнюю старуху.
Впрочем, Анашайру она тоже не выносила. Разгадать причину такой ненависти не составило труда, и поэтому, когда та начинала отпускать особенно едкие комментарии, Рута развлекалась тем, что делала многозначительные намеки, которые истеричная девица за считанные секунды раздувала до трагедии вселенских масштабов и томно вздыхала, поддавая жару. Как правило, после этого Бета убегала к себе и либо показательно, театрально плакала, либо молча била подушку, да так, что становилось страшно, явно представляя на ее месте кого-то другого.
Ани же была... Милой, да. Немного простодушной и какой-то... наивной что ли. Рута бы даже назвала ее глуповатой, если бы не один случай, когда вдруг случайно услышала, как та объясняет младшему брату арифметику, причем на чистейшем рателе – языке Ратлийской империи, стараясь закончить два урока разом и побыстрее освободиться. Произношение у нее было идеальное, и Рута так и не смогла понять, как девица, которая выросла в простой крестьянской семье, может иметь такие познания.
С тех пор она гораздо внимательнее присматривалась к ней и заметила много нестыковок, на которые до этого не обращала внимание: то, как Ани держится, когда ее никто не одергивает; то, как общается со старшими вне семьи; то, как играет на фортепиано, когда никто не смотрит; как рассуждает, когда верит, что ее мнение важно; как обнимает деревья по утрам, шепча им что-то ласковое и смеется сама с собой, и от ее смеха наливаются соком плоды и быстрее растут кустарники. Нет, глупой Ани определенно не была, но ей явно нравилось носить маску этакой простушки с большими наивными глазами, и с этой ролью она справлялась мастерски. Или все же – не ролью? Может быть, она и была такой, вернее, позволяла себе такой быть – только в кругу семьи – живой, искренней, настоящей и немного глупой? Рута вздохнула. Ани было за что полюбить. А ее, Руту, – есть?
Ей тринадцать, и она только-только открывает в себе способность видеть то, что потеряно, или попросту «ведуний дар». Дядька Эгидиус, который переехал в дом ее семьи, чтобы заботиться о племяннице после смерти родителей, все чаще и чаще ходит хмурым и недовольным, а когда Рута попыталась узнать причину, отделался словами о том, что потерял любимую табакерку. Девочка решает помочь ему, и ищет, ищет... Она еще не имеет представления о том, как работает ее дар, и не знает, что нужно коснуться того, кто держал эту вещь, парного или тождественного с ним предмета. Но наконец она залезает в кресло в библиотеке, в котором так любит сидеть ее дядя, и вдруг проваливается куда-то вверх.