А потом – видит табакерку. Она мирно лежит на столе дяди и не думает скрываться от его взгляда. Она видит ее так близко, будто вот-вот ткнется в нее носом. А потом слышит голоса, и с новым вдохом резко отодвинувшись от табакерки, видит всю комнату. Эгидиус не один, в кресле напротив – старый и противный дедок, с гнилыми зубами и смрадным дыханием.
– ... тринадцать. Чрез полгода уже будет четырнадцать, и я смогу получить разрешение от церкви.
– Сколько ты хочешь? – скрипуче спрашивает дед. Рута вспоминает его – пастырь Никодим, он всегда проводит богослужения, когда они выбираются в церковь, но без торжественного одеяния выглядит незнакомо и непривычно.
Дядька неторопливо обмакивает гусиное перо в чернильницу и пишет что-то на бумажке.
– Идет.
Тогда она не понимала, что это все значит, но подсознательно чувствовала опасность, идущую от двух этих людей.
Рута так и не решается спросить, зачем дядька солгал про табакерку.
За декаду до ее дня рождения пастырь Никодим вновь приходит. Он замечает, что им надо поговорить о Богах всесущих, но вместо того, чтобы распахнуть душу девушки навстречу божественному, предпочитает распахнуть ее юбки и как следует там пошарить. Рута плачет от беспомощности, стыда и унижения. А пастырь Никодим обещает, что в день ее рождения она уедет вместе с ним, и часом позже дядька подтверждает его слова, приказывая не реветь перед ним, а идти в свои комнаты и делать это потише, в подушку. «Пригодится в будущем», – противно улыбаясь дополняет он.
Еще через два дня Рута крадет лошадь, нож с кухни и все драгоценности матушки, которые дядька хранит в тайнике, не догадываясь, что она знает, в каком порядке жать на секретные выдвижные камушки, чтобы открылся тайный ларь; и сбегает в ночь, беря курс в неизвестность. Она пыталась забрать и фамильный меч, единственное, что осталось от отца, но тот слишком тяжел для нее, и она снова плачет, на этот раз – прощаясь с прошлым.
А месяц спустя встречает Вигу, которая никак не может разглядеть и выудить яркий синий цветок аконита из пышного лишайника. Ее руки так сильно трясутся, что девушка, не раздумывая, помогает старой травнице.
– Эй, потаскушка! – развязно крикнула ей Эльжбета, и Рута очнулась от воспоминаний, после чего резко встала. Это уже ни в какие рамки!
– Как ты меня назвала? – тихо сказала она.
– А то ты не слышала!
– Слышала, а как же, – ласково улыбнулась ей Ру, но от этой улыбки у Беты мурашки побежали по спине, уж больно она напоминала оскал. – А знаешь, что еще я слышала?
– Что?
– Что ты воруешь у пани Любославы, да прячешь эти деньги, чтобы найти ведьму и проклясть свою сестру. Что ты ненавидишь Милоша за то, что он младший и ему все внимание. Что Ксандера ты на самом деле не хочешь, просто тебя бесит, что ты ему строила глазки, а он предпочел Ани. Что декаду назад ты за один серебряк встала на колени перед беззубым моряком и сделала все так, как тебе показала твоя подружка-побродяжка, и теперь подумываешь, как бы подороже продать свою невинность, чтобы батюшка не узнал. Продолжать?
– Как ты смеешь! Ведьма!
– Зато не дешевая шлюха.
Эльжбета бросилась резко, порывисто, пытаясь ногтями выдавить ей глаза, но Рута была тяжелее, старше и опытнее. Она легко поборола тонкокостную девушку и, сев на нее сверху, влепила хорошую пощечину. А потом еще одну – просто ради удовольствия.
– Ты что это делаешь?!
Ее грубо стащили с Беты. Та, быстро сориентировавшись, демонстративно зарыдала, размазывая крупные слезы по всему лицу.
– Я... Она... Ударила! Ведьма! Грозила проклясть, но я...
Взбешенный Ярек не стал слушать возражений Руты, грубо взяв ее за шкварник и без лишний слов выставив за дверь. Девушка оскорбленно потерла шею и фыркнула. Ей же лучше, не нужно ждать еще два дня. А деньги она не вернет, еще чего! Хоть какая-то компенсация.
Но на душе было мерзко, а на улице – прохладно. Стояла глубокая, темная ночь, плотные облака закрывали свет луны, а вдалеке то и дело слышались вскрики подбитой стражами и чародеями нечисти.
Выругавшись, Рута зло пнула ворота неприятной семейки и пошла домой.
В принципе, тут не так уж далеко.
Ярек орал так же громко, как рыдала Эльжбета, то есть – во всю мощь здоровых молодых легких.