Братья канули в неизвестность. Растворились, как кусок сахара в горячей воде, будто бы и не было их никогда.
Она помнила, что старший представлялся Арчибальдом Драго, однако в Крогенпорте был только один человек с такой фамилией: несколько лет назад почивший Рафал Драго, не имевший ни друзей, ни родственников. Что делать дальше, девушки решительно не представляли.
А потом пришла зима, лютая, холодная: она пробиралась в дом из-под половиц и пыталась заморозить старую печку; мела за окном одну ледяную бурю за другой, грозя ужасной участью тем, кто решится покинуть дом, и выла под окнами переливающимися голосами голодных волков. Эту зиму они еле пережили, и как пережить следующую, решительно не представляли.
Ни одна из них не поняла подвоха, который шел рука об руку с вмешательством демонов, с тем, что они «перемешали» их души. А когда поняли – было слишком поздно.
Когда-то давно, еще в прошлой жизни, Зузанна, перемалывая сушеный лист мирта, пыталась объяснить ей разницу между ведьмами и ведами, но, быстро запутавшись, бросила это гиблое дело. Суть ее объяснений сводилась к тому, что веды – добрые и по шабашам всяким не развратничают, а ведьмы – злые и похотливые, что иные суккубы. При этом Зуза дула губы и обиженно косилась в сторону храпящего прямо на полу знахарской мастерской мужа, явно раздумывая, а не променять ли его на парочку шабашей.
Но было и иное различие.
– Как думаешь, почему мы все такие разные и дела другой выполнять не можем? Вот ты и я – знахарки, рядом с нами соседнее помещение арендует травница, ниже по улице, пани Хельга – ворожея. Где-то в порту живет парочка погодниц, а на базарной площади – зельеварка и провидица... А ведьма – это просто ведьма?
– И почему? – Шайн, следуя указанию, подает ей благородный лавр, и тоже принимается за дело – у местного рыбака, пана Валежича, снова скрутило живот от жирных гусиных потрошков в сале, и с утра он практически приполз к знахарке, зажимая в трясущихся руках грязные медяки.
– Э, нет. Это я спросила.
– Ну, Зуза!
– Бестолковщина... – Знахарка вздыхает, вытирая рукавом взопревший от жары лоб, и выбирает из ряда бутылей воду, что в девятнадцатый день листопада – день мертвых – собрана, да через блуждающего духа перелита, после чего добавляет в смесь буквально пару капель и вновь берется за пестик. – Да потому, дорогая моя Ани, что стоит веде на темный искус поддаться, частичка силы Вар’Лахии, дар нам – ее дочерям, что в каждой колдунье живет, – ее покидает, давая место дару Дар’Тугу – могуществу.
– И что плохого в могуществе? – Шайн непонимающе хмурит брови.
– В могуществе-то? А ничего. Плохое, оно в том, как ты то могущество используешь. Неужель ты думаешь, что от Дар’Тугу можно получить светлый дар какой? Нет, милая, у него все иначе устроено. Только пожелай – и исполнить проще простого, сам всеотец посодействует, силой могучей наделит! И летать легче, и облик какой хошь придать себе можно, и во снах кому явиться. Но со временем все большего и большего хочется, все больше и больше умеешь, только знай, бери силу: у богов ли, у темной стороны природной, у демонов или же у людей... Во только светлого в том ничего и в помине нет.
Шайн не понимает, но послушно кивает речам подруги и наставницы. Главное она уяснила: веды – с даром, ведьмы – без, зато со всякими другим возможностями.
Осознание придет гораздо позже.
Шайн вышла на крыльцо и грустно коснулась колючего огуречного листа, который у Руты почему-то вместо того, чтобы расти на грядке, обвивал угол дома, будто декоративный плющ. Раньше от ее прикосновения любая травинка пробуждалась, качалась–дрожала от энергии, шептала, стараясь поскорее рассказать все свои секреты, а после – наливалась силой знахарской, которая значительно повышала целебные свойства. После этого уже можно срывать да сушить – ни один листик негодным не получится, каждый принесет пользу.
Сейчас лист молчал, оставаясь под ее прикосновениями... обычным листом.
– Привет, – прошептала девушка и ласково погладила его большим пальцем.
– Шайни!!!
– Иду, – отозвалась она, торопливо отпуская растение и спускаясь по ступеням.
Насколько она знала, у Руты были те же проблемы с ее ведовским даром – она попросту перестала что-либо видеть, но, казалось, совершенно от того не страдала. Порой Шайн думала, что та была даже рада избавиться от такого проблемного дара, коим считала свой.
Однако, лишенные сил, они обе лишились и заработка. Знания, конечно же, никуда не делись, но зелья, получающиеся без сил знахарки, лечили в два, а то и в три раза хуже. И если сначала клиенты шли, привлеченные низкими ценами на снадобья, второй раз ни пришел еще ни один. И постепенно их и без того негустой поток иссяк.