Шайн торопливо пробежала по каменной дорожке, огибающей дом, и, схватив козу за небольшие, но чрезвычайно бодательные рожки, с усилием оттащила ее с грядок, уводя обратно в загон, после чего вернулась.
– Чего ты ее так боишься? – проворчала она, наблюдая за тем, как оптимистичная Рута в пятый раз за этот год сажает морковь, не теряя надежды, что вредный овощ таки пойдет в рост. – Давно бы ее вытащила уже.
– Даже близко не подойду к этой заразе! – не менее ворчливо отозвалась та – согласилась же на докуку, а теперь еще и сено для нее покупать. – И... она так смотрит, будто убить меня хочет! Ты видела ее глаза? Бррр, жуть!
– Неправда, Фигги очень добрая, – возразила та, наблюдая как Рута, аккуратно высыпав из холщового мешочка на ладонь мелкие зернышки, придирчиво их осматривает. – Тебе помочь?
– Справлюсь, главное заразу свою сюда не пускай!
– Может и молоко ее пить ты не станешь? – фыркнула девушка. Рута насупилась: молоко она любила. А уж какая вкусная из него получалась сметана, ммм...
– Давай хоть воды натаска...
Девушка не закончила. В небе мелькнула тень, и они обе вскинули головы вверх, а спустя мгновение Шайн замерла, со страхом косясь на плечо, куда опустился крупный ворон и чуть склонил голову, глядя черными как смоль глазами на девушку.
– Сними его! – едва шевеля губами, прошептала Шайн, не двигаясь. Не говоря ни слова, Рута бросила тяпку и медленно, чтобы не спровоцировать хищную птицу, поднялась на ноги. Ворон порывисто повернул голову и уставился уже на нее, а после – вдруг протянул лапку.
– Тут письмо, – удивленно произнесла бывшая ведунья и поспешила освободить птицу от ее ноши. Стоило это сделать, как ворон взмахнул крыльями, задевая лицо Шайн, – и был таков.
– Что там? – потирая плечо спросила она.
Быстро пробежав глазами письмо, Рута невесело хмыкнула:
– Нам пишет Верховная.
– Верховная?
– Королева всех ведьм.
14-е, месяца змеегона, года 388 от основания Белокнежева.
Жемчужное море. Ночь.
Урлик Кравчик скосил глаза на две девичьи фигуры, что, будто приколоченные, битый час торчали на носу его старого одномачтового бота. Еще дед назвал его «Шальная Марыська» в пику бабке, после чего так и остался на нем жить, а там и благополучно на нем же почил, передав внуку сию семейную реликвию, наказав «не слушать баб, а идти в море», мол там, в море, кого-кого, а всяких–разных русалок да сирен видимо-невидимо, да все без одёжи, ликом милы и до мужиков охочи, а от баб сухопутных одни проблемы. Урлик всегда вспоминал его совет, стоило с этими самыми «сухопутными бабами» связаться.
И теперь капитан, кляня свою алчность, вынужден был второй день курсировать по морю, преследуя непонятную и, более того, опасную затею. Где это видано – двум бабам гада морского ловить! Тут, бывает, и три десятка мужиков не справляются, а они вдвоем поперлись. И, главное, ведь не сказали, зачем им бот сдался, просто подошли да спросили, сдает ли он его в аренду, но только чтобы вместе с капитаном, или не сдает? Урлик, само собой, сдавал и, предположив, что панны просто хотят воздухом морским подышать, охотно содрал с них втридорога. Те похмыкали и согласились.
Сейчас Урлик понимал – почему. Где они еще найдут такого дурака, чтобы стал гада морского в змеегон ловить? Всем известно, что в этом месяце у них сезон охочий начинается, и тревожить их – последнее дело, обозлятся, да как начнут трепать корабль!
Хотя, оно конечно, двояко. С одной стороны удобно – они, змеюки тугодумные, в это время года последних мозгов от страсти лишаются и одновременно дышать и спариваться с самкой у них не выходит. Потому и всплывают на поверхность воды, сплетаясь в клубки меж собою и занимаясь этим непотребством по несколько часов кряду – лови не хочу, и нырять, место верное искать, не нужно! С другой – они же целыми стаями порой поднимаются. Влететь в такую на лодке верная смерть, взбесятся да пробьют своими каменными бошками днище, а после разорвут самкам на утеху – и поминай как звали. Бот у него, конечно, крепкий, но рисковать не хотелось. Проклятые бабы, тьфу! Прав был дед – одни проблемы от них!
– Видишь что-нибудь? – напряженно спросила Шайн, всматриваясь в темные морские воды. В руке ее была зажата чадящая темным дымом трубка, и запах хвои и сандала разносился далеко вокруг.