Шайн кивнула.
– Рассказывайте, пан Арон.
– Ну хорошо, – вздохнул тот. – Для начала, знаете ли вы, что такое айола?
– Трава такая из Руаны, – не задумываясь, ответила Шайн, – с фиолетовыми цветами.
– Цветы красивы, – кивнул Арон, – но бесполезны. А вот из листьев получается весьма любопытное вещество, курение которого успокаивает нервы, а также вызывает галлюцинации и привыкание. Разумеется, строжайше запрещено в Белокнежеве. Надо ли говорить, что вопреки этому, а может, и благодаря, пользуется бешеным спросом?
– И наш дорогой «брат»...
– … зарабатывает его распространением. Уже около двадцати лет.
– И его до сих пор не поймали? – скептически спросила Рута.
– Власти не могут вмешаться без законных оснований, – покачал головой Арон, – а он хорошо умеет заметать следы. Да и подкуп никто не отменял – во многих районах города стража намеренно смотрит в другую строну. Собственно, слухи да разговоры на улицах – это все, чем я располагаю, но наш общий знакомый сказал, вам нужны любые зацепки.
Шайн кивнула и нахмурилась.
– Где же нам искать этого торговца запретными удовольствиями?
Арон развел руками.
– Где он живет, мне неизвестно. Но одна наводка у меня для вас есть. Человек, провозящий айолу в Пловдив, – персона публичная, и найти его адрес не составляет труда.
7.1.
Арон достает из кармана небольшой лист бумаги и быстро что-то пишет на нем огрызком карандаша. После чего придвигает к сестрам. Те читают написанное и переглядываются. Первый шаг намечен.
– А вы его есть не будете? – с искренним любопытством спрашивает Рута, кивая на листок бумаги.
Арон бросает на нее обиженный взгляд и демонстративно запихивает бумагу в рот. Рута театрально апплодирует, Шайн закатывает глаза и поднимает с пола фелиса. Все трое встают.
После их ухода трактирщик, почесывая в затылке, грустно созерцает стол, одна из ножек которого отгрызена почти на две трети.
18-е, месяца сенокоса, года 368 от основания Белокнежева.
Пловдив.
Жарко. Стоящее в зените солнце до боли раскаляет булыжную мостовую, высушивает зеленую листву деревьев, напекает непокрытые головы. Мельхиор сидит на нагретой безжалостным светилом скамье у окна в таверне «Медный барон» (название которой на вывеске чья-то шаловливая рука изменила на «Медный баран») и медленно потягивает ледяное пиво. На память ему вдруг приходит Крогенпорт тех времен, когда он еще не был чародеем. Не город – а одна большая, захудалая деревня, и сенокос в ней всегда был самым трезвым месяцем. Мужики с утра до вечера косили сено в полях, предпочитая на это время пиву безалкогольный квас. Таверны почти все стояли закрытыми, а те, что работали, драли втридорога за кружку теплого разбавленного пива (Мельхиор, будучи трактирщиком, тоже драл, что в сенокос, что нет).
Но тут вам не провинция – столица. Крестьяне составляют минимальную часть населения, а остальным горожанам сенокос – не повод отказывать себе в ежедневных возлияниях. Так что таверны тут работают исправно, да и пиво – не чета крогенпортскому.
Скрипнула дверь, и в таверну вошел худощавый мужчина, вид которого совершенно не вписывался в окружающую обстановку. Одет он был дорого и всячески это подчеркивал: белый, расшитый золотом камзол, под которым была надета кремового цвета рубашка из руанского шелка, летние брюки из айвового полотна и лёгкие туфли из телячьей кожи с бронзовыми пряжками. Все это сверкало на солнце так, будто в таверну зашёл сам Дии’Рав.
«Лучше бы тебе убраться из этого района до заката, – ухмыльнулся про себя Мельхиор. – Да за один ремень из кожи хассерского ящера тебя пристукнут в ближайшем переулке, не говоря уже о перстнях на пальцах».
Мужчина, словно услышав мысли Мельхиора, встретился с ним глазами и подошел к его столику. Брезгливо провел рукой по скамейке, но все же сел и нервно сцепил руки на груди, явно не зная куда их еще деть. Он старался сохранять надменный и невозмутимый вид, но, судя по бегающим глазам, ему явно было не по себе.
– Зачем ты хотел меня видеть? – спросил он вместо приветствия.
Мельхиор, не торопясь, отхлебнул пива, с наслаждением наблюдая за все возрастающим беспокойством собеседника.
– И тебе здравствуй, Бозидар, – наконец, ответил он. – Сколько лет прошло, а ведь, казалось, только вчера Академию закончили.
– В письме ты говорил, что это срочно и важно, – нахмурился Бозидар, не желая ударяться в общие воспоминания.