Сидящий в кресле у окна мужчина был стар, очень стар. Короткая, седая и редкая, но аккуратно подстриженная борода обрамляла впавшие щеки и тонкие, синюшные губы. Блеклые, выцветшие почти до белизны глаза смотрели лихорадочно и почти безумно на пейзаж за окном. Ноги старика укрывал клетчатый плед. По правую руку от него сидела одетая по последней моде девушка и дрожащим голосом читала вслух толстую книгу. Божена ван дер Аальст, двадцать четвертая жена господина, еще моложе предыдущих. Герцог категорически отказывался признавать собственную мужскую несостоятельность и страстно желал завести сына и наследника, обвиняя в неудачных попытках сего, как правило, возраст и болезненность очередной жены, после чего жену обычно ждал монастырь.
За разрешение на этот брак старику пришлось отдать кругленькую сумму церкви и чуть поменьше – родителям девицы. Божене было всего пятнадцать, и она была на три года младше единственной дочери Фридхелма. Так и есть, почти девятнадцать лет назад, одна из жен, кажется, восьмая, умудрилась все же зачать и выносить дочь от полумертвого старика, но спустя всего две декады была обвинена в измене и отправлена в монастырь святой Агнессы на границе с холодным Файгардом и вскоре по неизвестным причинам умерла там же. К дочери же, названной Роксаной, долгое время относились хуже, чем к собаке, и лишь когда та подросла и стала походить на Фридхелма как две капли воды, стали обращаться как с леди, а не с половой девкой. Сейчас господин жалел лишь о том, что зря угробил единственную плодовитую бабу, которая была способна выносить ему сына, а может, и не одного, и внимания дочери не уделял совершенно.
С другой стороны от старика стоял чародей в белой мантии – целитель. Он, хмуря лоб и не обращая ни на кого внимания, сжимал больше похожее на веточку запястье старика, отсчитывая пульс, а вторую руку держал над его головой, подпитывая тщедушное тело едва светящейся в видимом спектре молочно-белой энергией.
Фридхелм ван дер Аальст не был ни чародеем, ни колдуном, нет. Выдающийся, но все-таки – человек, он должен был умереть уже с полвека как, оставив сыну и наследнику от своей самой первой леди все свое состояние и, в идеале, – успев повидать внуков. Сын у него все еще имелся, в прошлом – могущественный, вернее, потенциально могущественный чародей, он уже успел завести кучу влиятельных друзей и даже наметить карьеру при короле. Насколько знал Фридхелм, Его Величество Вацлав II подумывал после окончания магической академии отдать ему в жены свою младшую дочь, но у судьбы были иные планы.
Старик так и не узнал, что произошло с его сыном. Раймондо ван дер Аальста вернули ему овощем, не способным запомнить собственного полного имени. Лучшие целители и такая прорва денег, что можно было бы на них построить еще один замок, не смогли ничего поделать. Разум Раймондо исчез, растворился, улетел к богам, оставив пустое тело лежать, жрать и гадить под себя. И жить в таком состоянии еще очень–очень долго – чародеи стареют медленно, так медленно, что иным кажется, будто бы они живут вечно... А особенно – чародеи, которые не пользуются своими силами.
Иногда Фридхелма мучило желание пойти ночью в спальню сына и перерезать тому глотку, лишь бы не мучился он больше и не мучил всех остальных.
А потом уйти самому, потому что жил он только на силе многочисленных целителей с одной-единственной целью – заставить жену родить второго сына и передать ему наследие предков.
Только ради этого он еще заставлял себя дышать.
35-е, месяца вербницы, года 388 от основания Белокнежева.
Окрестности Герцогства Рыбка-Здруй.
Шайн подскочила, услышав гневный вопль Руты, и сонно захлопала глазами, на автомате поднимая руку с зажатым в ней серебристым кинжалом, но тут же выругалась, со стоном падая обратно на одеяла и глядя на солнце, уже подбирающееся к зениту. На привал они остановились лишь с рассветом, и ведьма буквально упала с лошади, едва найдя силы, чтобы расседлать ее и наскоро протереть сухой тряпочкой взопревшую спину животного, а не рухнуть под какую-нибудь корягу на радость местному лешему и уснуть на сутки. И вот теперь ее будят! Ну хоть сегодня-то можно было обойтись без ссор?! Да когда вы успели-то?!
Утро у Руты и Франциско обычно имело привычку начинаться мило и мирно, но в течении дня страсти накалялись, и к концу, как правило, они громко ссорились, а ночью, не менее громко – мирились, распугивая ночных хищников и смущая нерешительно ухающих от их возни сов.