Арчибальд поморщился.
– Дворяне, герцоги... – едва ли не сплюнул он. – Так помешаны на чистоте крови, золоте и восхвалении самих себя! Ах посмотрите, этот портрет моей задницы рисовали целый год! Тьфу. Да по статистике чуть ли не в каждой семье есть по ублюдку, и нет до этого никому дела, если хотите знать. Поколения сменяются поколениями, и это все становится историей, несмотря на то, что, скорее всего, ни в тебе, ни в твоем отце нет их крови. Остается лишь то, что важно. Ты знаешь, что важно?
Девушка качнула головой, глядя на Арчибальда во все глаза.
– Знания. Развитие магической науки, – произнес он. – Только они одни. Поэтому мне нет дела до того, кто посадит свое седалище на герцогский трон после меня. До чего мне есть дело – так это до того, не свернешь ли ты свою нежную шейку в попытке сбежать до того, как я на тебе женюсь. Поэтому сейчас я уже не прошу, я приказываю: прекрати. Твоему отцу осталось недолго, и до его смерти нас должны обвенчать. Я чувствую в нем токи разложения, которые не остановить никаким целительством. Его время на исходе.
– Иначе что? – дерзко ответила девушка. Арчибальд посмотрел на нее и усмехнулся. Вопреки выражению лица глаза его были пусты, как у дохлой рыбы. Как в мутном омуте, что со дня на день станет болотом. Будь там хотя бы тьма, его можно было бы полюбить, уж сколько девиц на злодеев падки Роксана еще по любовным романам знала. Но пустоту полюбить нельзя. Не получится.
– Знаешь, почему ведьмы никогда не привораживают любимых? Очаровывают, соблазняют, опаивают, но никогда не накладывают заклинаний любви?
– Нет, – сглотнула девушка. Чародей вызывал у нее столько эмоций: и страх, и ненависть, и отвращение, и любопытство...
– Да потому, леди Роксана, что любой приворот разрушает психику. Чем больше времени с момента наложения, тем быстрее и быстрее это происходит, пока не наступает полная деградация личности, а затем – смерть. Поступать так с любимыми ведьмы, как правило, не желают, только с теми, кто нужен лишь для денег или каких иных удовольствий... А знаешь, что еще?
Девушка промолчала, глядя на него в ужасе, но тот все равно ответил, расплываясь в зловещей, клыкастой ухмылке:
– Я тоже умею его накладывать.
40-е, месяца вербницы, года 388 от основания Белокнежева.
Таверна папаши Флатта. Здруйск.
Ведьмы выглядели... как ведьмы.
Мокрые с головы до ног и грязные, что свиньи трактирщика, которых буквально за ноги приходилось вытаскивать из обожаемых ими грязевых ванн, девицы свирепо обозревали главный зал таверны в поисках хоть одной ухмыляющейся рожи, на которой можно было бы сорвать гнев. К несчастью, совсем дурных или глупых не нашлось.
С вечера зарядил дождик, успев за ночь превратить землю в густое вонючее месиво, в котором можно было увязнуть по самую щиколотку, и Шайн уже с ностальгией вспоминала мощеные мрамором и гранитом улицы Пловдива. Здруйску о таком оставалось лишь мечтать, особенно в дождливые месяцы.
Франциско демонстративно их игнорировал. Сидя за барной стойкой, он неторопливо потягивал темное кальварское и вел очень содержательную беседу с едва вязавшим лыко крестьянином.
– А репа-то! Уродилась в этом году, да побольше иной тыквы, сталбыть!
– Угу.
– Да вы, пан, просто не видели ту репу! Раскидистая, вышины невиданной, ширины неслыханной, аж голову задирать пришлося! Ну, поплевал я на руки свои – да как дерну!
– И?
– И не выдернул! Зову я тогда жинку свою, бери, грю, меня поперек пуза, вместе тащить будем!
– Вытащили?
– Та не! Тянули–тянули, да не вытянули, разве что кишки наружу с супцом едва не вышли! Жинка и говорит, давай Дитку с речки кликнем, девица на лето со своих академиев приехала, да до того матерая, что взглянуть страшно – плечи во! Пузо – во! Ну чисто медведь с мечом! Внученька наша, значится, любимая, младшенькая это...
– Гм.
– А я о чем! Ну позвали, она хвать, бабку за тулово да как потащит со всей дури! Бабка хватилась за меня да орет дурниной на Дитку, а я, знай себе, держу репу за ботку. Эге! – думаю, – а репа-то зашаталась! Стал я значит думать, кого б еще позвать...
– Хм?
– А в этот момент как раз мимо собака за котом паршивым пробегала, да как снесет нашу, значит, композицию, и со всей дури вцепилась да Дитке прямиком в гузно, а кот псине на спину как запрыгнет и давай драть! Дитка в ор, да еще сильнее тащит, бабка ужо синяя, и чую я – руки ее со штанов моих вниз сползают, оголяя немилосердно на родном огороде!