Очередной удар! Руку вновь обжигает, и воняет, будто в Бездне! Снова кислота? В висках Шайн гулко застучало, грозя потерей сознания и уходом на свидание к смерти. «Стой!», – взмолилась она. – «У меня нет на это времени, иначе он снова уйдет! Держи меня в сознании, держи!!»
– Я подарил твоему женишку легкую смерть, но ты... Ты все испортила! О, ты не умрешь так быстро и легко как он!
Шайн взмахнула рукой, пытаясь оттолкнуть его, но в ответ вновь раздался лишь хриплый, каркающий смех. Чьи-то грубые пальцы сжали ее щиколотку и рванули назад, протащив спиной по камню.
– Моя семья... – прохрипела она, шаря вокруг себя. Ну же.. Где же ты! Она чувствовала, что искомое совсем рядом, но никак не могла его нащупать. – Зачем ты убил их??
– Зачем? – зло переспросил он. – Да потому что мог! Просто так! От нечего делать! Я убил их, а потом сходил на площадь и съел самые вкусные в своей жизни оладьи – тоже просто потому, что мог! Не было никакой причины, тупая девка, есть только право сильнейшего, понятно тебе?!
Шайн почувствовала, как нарастает отчаяние. Что она может? Что может ведьма против боевого чародея в прямой атаке?
Не проссссто ведьма. Я – Пламень! Я – Тьма! Испей каплю силы моей, по доброй воле дарю тебе ее, дочь дочерей моих, идущая тропой моего имени, прими ее!
– Принимаю... – едва пошевелила губами оглушенная болью девушка.
Она была обезображена и уродлива: половина волос на голове сожжены, лицо и руки покрывают волдыри, тело в ссадинах и открытых ранах – почему она не сдохла от удара? Они оба – почему? Вместо глаз – пустые истекающие слизью провалы, с налепленными пустыми покрывалами век, впавшими внутрь. Ну, настоящая ведьма. Баль брезгливо скривился. Ему противно даже убивать ее, но он.. О, ради такого, он себя пересилит! Сначала ее, потом Роксану. Ее выходка стоила ему нескольких неприятных минут...
Баль сжал руками горло ведьмы. Убивать чародейством слишком быстро, слишком просто... Ощутить, как из-под твоих пальцев уходит сама жизнь, куда как приятнее.
– Принимаю... – едва слышно прошептала она и вдруг – открыла глаза.
Из их провалов на Арчибальда взглянула сосущая пустота.
Руки ослабели и опали по обе стороны от его тела. Казалось, глаза девушки вытягивали из него саму жизнь. Не отрывая от него взгляда, Шайн протянула руку и взяла кривой серебристый кинжал, он был совсем рядом, прямо тут, только протяни пальцы... Она ощущала это столь четко, будто видела его.
– Нет... – прошептал Арчибальд. – Я не хочу как Мелх... Не хочу раствориться. Я должен жить вечно, я сколького еще не сделал! – Он выкинул вперед руку, и замер, почувствовав как в его сердце упирается острие кинжала.
– Раствориться? – какой чудесный грудной голос. Так могло бы звать его в свои объятия само небытие. – Ты думаешь, он умер? О, нет, – ведьма рассмеялась и показала на бушующего невдалеке шестиметрового демона, – когда Мариборут воссоединился с половиной, которую испил твой брат, он унес душу Мельхиора с собой, так сказать, чтобы подкрепиться. Он и сейчас там, внутри, медленно переваривается в его желудке, корчится в агонии и страдает – участь, которую готовили нам вы. И будет страдать еще очень долго, быть может, века... Но ты, – она усмехнулась, – ты будешь страдать целую вечность.
– Я не уйду один! – воскликнул он, прикладывая раскрытую ладонь к ее сердцу. – Я заберу тебя с собой, ведьма, только дернись!
Тихий, почти безумный смех был ему ответом.
– Придумай что-нибудь поновее.
Кинжал и огненный поток ударили одновременно. Шайн охватило фиолетовое пламя, и она почувствовала, как растет внутри нее сила демона и угасает ее собственная. Она слышала, как все медленнее и медленнее стучит ее сердце. Время будто растянулось, превращая в вечность одно короткое мгновение, и она увидела срывающееся с губ Арчибальда едва заметное облачко пара и в то же мгновение поймала его в ладонь, окутывая проклятием, известным лишь ведьмам. Проклятие вечного скитания.
Когда она распахнула ладонь, с ее пальцев соскользнул зеленоватый блуждающий дух, и ушел под землю – до дня Поминовения, когда тысячи таких же как и он пытаются обрести вечный покой – и не могут. Обреченные на муки, бесконечно блуждающие между жизнью и смертью, не принадлежа ни одной из них – и обеим сразу...