Тетя Маша заговорчески уставилась на сына, подняла — опустила брови, качнула головой. Стас не обращал на неё внимания, даже мои ответы не вызывали в нём никаких эмоций. Сухой, сдержанный, как обычно.
— Ладно, пусть оно так и будет, сам решил.
— Решил, — повторил он, подмигивая мне.
А меня кто-то спросил? Влазить в разговор не стала, но прекрасно понимала, о чём шла речь. Не сдавался, не понимал, упрямо действовал, не беря в расчёт сторонние факторы, например, моё мнение. Кто знает, если бы он тогда был таким упрямым, может быть что-то и получилось, сейчас нет. Спустя такое время я не видела в нём мужчину, как не пыталась, приятели — да, знакомые, друзья, но только не влюбленные. Не было между нами страсти, и кто знает, будет ли вообще.
— Ничем ты не изменилась, по лицу всё видно, — Тётя Маша умела рубить с плеча, сбрасывая любезную маску, так, чтобы кусок в рот не лез, в пот бросало, — хватит нос воротить, взрослая уже, нечего из сына моего верёвки вить.
— Мама, — голос Стаса стал грубым, таким только преступников раскалывать.
— Так, я не, — закашлялась, голос осип, — мы друзья.
Мария Алексеевна ухмыльнулась, морщинка на её глаза стали глубже, уходили к вискам. Недовольна она была выбором сына, а теперь ситуация и вовсе стала её забавлять.
— Слышал что говорит?
— Мама.
— Мы кстати за вещами приехали, — пусть делает что хочет, всё равно ничего не получится, я тоже могу быть упрямой, — ты будешь их забирать?
Благодарности должен был быть придел. Надоело. Его наглость и упорство переходили все возможные пределы моего терпения, пусть пожалею, потом, когда отец опять напьётся и угодит в обезьянник.
— Да? Вот оно как. — Тётя Маша засмеялась, то ли от моего признания, то ли от неудачных попыток сына, словно не мужчиной он был, а зеленым сорванцом.
Вот теперь Стас становился другим, собой, хрустел его образ, возвращал к истокам. Пожалуй, только любовный вопрос стоял для него остро, невыносимо нужно и при этом неопытно. Посмотрел на меня, залился румянцем, аккуратно положил ложку на стол. Салфеткой он промокнул пот со лба и удалился в другую комнату.
— Как заволновался, надо же, — Мария Алексеевна положила себе ещё кусок торта.
Вернулся с футболкой в руках, потирая затылок.
— Это всё? — Сдерживала смех, да, с таким капитаном лучше в разведку не ходить, оправдался одной вещью, тупой бы догадался — предлог. Кивнул. — Тогда поехали? Спасибо вам за гостеприимство.
— Не стоит, — послышалось за спиной.
— И то верно.
Хороший, однако, вечер получился, с изюминкой. Обернулся в мою пользу, раскрывая очевидную истину — нужно брать всё в свои руки, наглостью, где-то нахальной надменностью, а иначе только уповать на случай. В этот раз свезло, последнее время часто.
Шум, голоса, выкрики — всё это служило отвлечением, от самого себя, того, кто не будет выставлен на всеобщее обозрение, тот, кто показывается только для нас, когда мы стоим перед зеркалом нагими. Ладошки выводили анатомичный образ ушей, идеальный, без изъянов. Только такое мы хотим слышать, только такого себя представляем для других.
— Слишком правильные, — Мастер крутился позади, выглядывая из-за моего плеча.
— Так надо.
Что между ними будет находиться, второстепенно, куда важнее казаться, как это не отрицай. Дом, машина, семья, работа — согласно отведенному времени, годам. Как у всех. Что за этим скрывалось, никто не понимал, но следовал социальным догматам. И вся суета, потраченные силы, нервы, для одного — другие не должны догадаться, не должны понять сути того, что уже и для себя становилось потерянным. Оттого не было рисунка кожи, не было отличительных элементов, ничего лишнего, всё по канону.
Глава 36
Череда событий тянулась изо дня в день, подгоняя меня к скалистым уступам, обрыв был виден издалека, как конец одного и начало другого. По пути мне начинало казаться что всё, конечная точка, выдохлась, почувствовав холодные щупальца равнодушия, обвивавшие мой разум, но происходило обратное.
Сжала в руке топор.
После пробуждения мой взгляд натолкнулся на покосившуюся ручку шкафа, и больше заснуть я не смогла. Дернула её на себя, сорвав. Попыталась прикрутить её обратно — не вышло, верхнее гнездо раскрошилось, нижнее не было закреплено. Нашла среди оставшихся инструментов шуруп подлиней, подцепила на него ручку, приделала и ударила обухом. Шкаф заскрипел, Борзини метнулся к двери. Ещё раз. Шуруп зашёл на половину, оставляя ручку висеть.
— Давай же!
Прошёл насквозь, остриё показалось с обратной стороны. Меня это не остановило, шляпка продолжала уродливо торчать боковиной вверх. Удар, следом другой. Дверца наклонилась вперёд, озадаченно подняла голову, шкаф начал падать. Пригнулась, следуя за траекторией, упала плашмя на пол, уже потом, подув о том, что следовало бы отскочить в сторону. Не придавил, упал на подножие кровати.