— Неве… — осёкся, — Ада, а где Юля.
Подтянула к груди ноги и опустила голову на колени. Боль пронзила виски, кажется, я видела её чемодан. Воспоминания возвращались.
— Ушла к Вадиму.
Он присел рядом, я чувствовала его рваное дыхание.
— Можешь дать мне адрес? — Он старался выровнять голос, но тот ему был не подвластен.
— Решил к ним переселиться?
— Нет, тут другое.
Массировала пальцами виски, боль не проходила, распространялась ноющим давлением и резкими скачками. Продиктовала адрес, только бы больше не слышать голоса, погрузиться в тишину и отдохнуть. Кемаль не спешил уходить, присел напротив.
— Можешь идти, не нужно меня сторожить. — Почувствовала теплый комок рядом с собой, пальцами нащупала густую шерсть. Борзини мирно устроился рядом, цепляясь лапкой за конец футболки. — Ключи оставь на тумбочке.
Огромных сил мне стоило подняться, взять кота под мышку и дойти до кровати. Прохлада ударила в лицо буйным порывом, отвернулась, закуталась в плед.
Рассудок оказался слабым, не справился с напряжением, которое, казалось, мне весьма последовательным, ожидаемым. Его терзали, волокли в ледяную пещеру, зубами и когтями цепляясь в плоть. Уничтожить или возродить нечто новое, оковы сна крепко сцепляли веки.
Свет ударил в глаза. Уже день, так быстро?
Вместо красочных снов, серых зарисовок — пустота. В ней нечто более темное, плыло по воздуху, уводя длинный хвост за собой, создавая своеобразную спираль. Может всё и не вернулось к началу? Я барахталась, шла не по прямой, а по этой спирали, в конечном итоге приходя к новому.
Разлепила веки, я не понимала, падала я в эту пустоту или поднималась. За окном снова темнота. Борзини свернулся клубком у плеча, мокрым носом упираясь в щёку. Заснула.
Вскоре эти падения и взлёты стали мне ненавистны, закрывала веки, погружалась и тут же просыпалась. Блёклая синева заполнила собой мрачное небо, Борзини прыгнул на подоконник, разглядывая первые капли дождя.
— Благи, — протянул последний слог.
— Закончились Борзик, — отозвалась.
Мало времени прошло, я не восстановилась полностью, тело тяжелое, ватное, в голове одно только сожаление. Соврал, да, но всё остальное было правдой. Почему не остановила себя, не раскинула по полкам, не поняла его. Понеслась обвинять, будто забыла его заботу, теплоту, наслоила одно на другое, позволила сорваться, вырваться тем эмоция, которые были предназначены вовсе не для него. Скучала, только сейчас осознала, как сильно он был мне необходим. Я подпитывалась от него, позволяла взять на себя ношу, что тянула сама, принимала его любовь как должное, а отплатила за это криками и закрытой дверью. Хороша, старый Вовка бы мной гордился.
Накинула на голову капюшон, спасаясь от дождя. Ноги несли меня к бабушке, где для меня был отдаленный остров. Жаль, что потеря памяти не передавалась воздушно-капельным путём, хотела бы забыть себя.
Уродливое лицо показалось наружу, как бы я не пыталась его скрыть. Ярости во мне хватило бы на целую жизни и после. Отец себя простил, бабушка забыла, а мне теперь что с этим делать? Куда выкинуть мусор воспоминаний, горечь обиды, с возрастом, как оказалось, ничего не проходит, а только усугубляется.
Что же так сильно меня задевало в Заире? Открытая улыбка, идеальная семья, успешная карьера и главное вовлеченность в эту жизнь. Неужто зависть? Засмеялась. В точку. Тогда мне почудилась, что он ущемил мою гордость обманом, нет, оказалось глубже, как темная голова того существа во сне, что находилась ближе всего к воронке. Не гордость он во мне задел, а лишь вызволил то, что давно таилось.
— Ой, Адочка, ты чего не здороваешься?
Люда показалась из-за двери, а я обнаружила себя с ключами в руках, стоящей перед соседней дверью бабушки. Долго я так простояла? Очнулась от забвения, сфокусировав взгляд на собранном пучке волос, проколотой железной спицей.
— Извините, совсем ничего не вижу, — пожала плечами, — здравствуйте.
— Ты-то мне и нужна, — она поволокла меня к себе, усадила на мягкий стул в прихожей и скрылась. — Бабушка мне наказ дала, на случай если совсем всё худо будет.
— Баб Люд, почему худо? Всё хорошо, — ухмыльнулась своим словам.
Отец на поправку пошёл, женщину себе присмотрел, а бабушка, хорошо ей, когда все беспокойства направлены на одного человека, а не на двух. Слезами заливалась, когда я за отцом бегала, просила меня своей жизнью заняться, не хочу больше этого видеть, нет сил.