Глава 16
Но со временем эта любовь начала меняться. Сначала это было, как лёгкий укол, как лёгкое беспокойство, которое я гнал от себя, отмахивался. Я думал, что если буду делать вид, что ничего не происходит, то смогу сохранить её для себя в том образе, в котором привык её видеть. Моя девочка, моя маленькая Диана, которую нужно защищать, оберегать, спасать. Но чёрт возьми… она росла. С каждым годом, с каждым её словом, взглядом, улыбкой, что-то во мне менялось.
Я видел, как она становится женщиной. Я видел, как её детская неуклюжесть сменяется грацией, как в её глазах появляются искры, как её смех становится другим. Звонким, глубоким, настоящим. Она становилась сильной, красивой, и я не мог это игнорировать. И это бесило меня. Бесило, что я начинаю замечать её, как мужчину замечает женщину. Это чувство было для меня невыносимым — запретным, как яд, который нельзя даже поднести к губам, не то что выпить.
Я злился на себя. Старался оттолкнуть её, держаться подальше. Старался быть холодным, резким, строгим. Иногда нарочно не разговаривал с ней, когда она пыталась подойти ближе. Отворачивался, когда она спрашивала, что со мной не так. Она заслуживала простого счастья, она заслуживала кого-то, кто сможет быть рядом с ней, кто не будет вот так, как я, сдерживать это дикое желание, задыхаться от неё, сходить с ума, держась за остатки своего ебучего самоконтроля. Я зверь, одинокий, злой, дикий. С таким, как я, нельзя. Я только сделаю ей больно.
Но чем сильнее я старался держаться в стороне, тем ближе она становилась. Тем больше она ломала стены, которые я выстраивал между нами. Как бы я ни пытался быть холодным, её тепла хватало на нас обоих. С каждым годом она всё больше вползала под кожу. Я смотрел на неё и видел не девочку, а женщину, от которой сносило голову. Всё, что я когда-то воспринимал как отцовскую заботу, превратилось в желание, в боль, в жажду. Эта потребность быть с ней — она стала почти невыносимой. И мне было плевать, сколько раз я говорил себе, что так нельзя. Я продолжал сгорать, мучить себя, тонуть в этом запретном, отчаянном чувстве.
А потом я понял: её нужно будет отдать. Когда-то её нужно будет отдать какому-то ублюдку, который поведёт её под венец. Кому-то, кто сможет быть с ней открыто, кто сможет сделать её счастливой, кто будет любить её так, как я не могу. Внутри меня что-то оборвалось, когда это дошло до меня. Она станет чьей-то женой. Чей-то чужой, проклятой собственностью. Какой-то сволочи, которая никогда не будет любить её так, как люблю её я. Какому-то счастливому ублюдку, который сможет с ней быть, трахать ее своим стоячим членом. Я думал, что эта мысль меня просто уничтожит.
И тут я понял, что не смогу её отпустить. Чёрт, у меня при мысли об этом начинали трястись руки. Я видел, как она идёт по этой комнате, как её фигура скользит в свете, как её белоснежные волосы рассыпаются по плечам, как она улыбается, и мне хотелось сломать всё вокруг себя. Хотелось разорвать в клочья того, кто когда-нибудь посмеет к ней прикоснуться. Я не могу этого вынести. Не могу даже подумать об этом без ярости. Я знаю, что когда-то увижу её с другим, и что тогда я буду готов убить.
Помню этот вечер, как проклятое пятно, которое ни стереть, ни выскрести из памяти. Гребаный, никчемный вечер. Мне тогда было двадцать один. Я всерьёз пытался убедить себя, что смогу жить, как все. Что это дерьмо во мне — оно пройдёт, отступит, что я смогу стать нормальным. Счастье, удовольствие — казалось, простые вещи, доступные всем, кроме меня. Я думал, что если достаточно стараться, то получится.
Тархан, брат мой, грёбаный добряк, решил, что мне просто нужно толкнуть меня в эту бездну с головой. Он увидел, что я страдаю, но не понимал, откуда это дерьмо лезет, насколько всё сгнившее внутри. Ну, он и устроил мне "помощь". Однажды вечером просто привёл её. Она была красивая, да что там — изумительная. Тёмные волосы, уверенный взгляд, руки нежные, а в глазах что-то вроде… понимания. И опыт, блин, в каждом её движении, в каждом её прикосновении. Как будто она знала, что делать с мужиками вроде меня. Она знала, как смотреть так, чтобы пробирало. Как коснуться так, чтобы в тебе что-то, сука, дрогнуло.
Тархан, этот весёлый засранец, хлопнул меня по плечу перед тем, как уйти, ухмыльнулся: "Давай, брат, расслабься, всё будет в порядке." И ушёл, оставил нас одних. Чёрт, я действительно хотел, чтобы всё получилось. Убеждал себя, что смогу. Что, может быть, хоть сегодня мне удастся почувствовать себя, как все нормальные люди. Чёрт побери, что за наивная тупость.