Мурашки бегут по всему телу. Не те мурашки, что от удовольствия. Нет. Это другие. Эти отвращение вызывает. Паника. Злобу, такую, что зубы скрипят. Я провожу рукой по лицу, пытаюсь отдышаться, пытаюсь убедить себя, что это всего лишь сон. Это только сон, мать твою. Она мертва. Она давно мертва. Ты здесь, ты взрослый, ты в безопасности.
Но эти слова ничего не значат. Какая безопасность? Я чувствую её так, будто она стоит прямо здесь, в этой комнате. Эта мразь оставила свои отпечатки на мне, как ножевые раны, которые не заживают. Прошло столько лет, а я всё равно не могу вытравить её из своей головы, из своей грёбаной кожи. Она здесь. Она всегда будет здесь.
Я встаю с кровати, держусь за стену, чтобы не упасть. Тело всё ещё дрожит. В горле сухо, будто я выжрал бутылку водки и выкурил пачку сигарет за раз. Дышать легче не становится. Я смотрю на свои руки, на то, как они трясутся, и мне хочется, чтобы это прекратилось. Хочется вырвать из себя это дерьмо, выбросить его к чертям, чтобы больше никогда не чувствовать, не видеть, не вспоминать. Но это невозможно. Оно не уходит. Оно гниёт внутри меня, как какая-то инфекция.
И тут я слышу её голос.
— Тамир? — Тихо. Еле слышно.
Я поднимаю голову, и она стоит там, у двери. Диана. Смотрит на меня, чуть нахмурившись, губы приоткрыты, глаза блестят. Она волнуется. Сука. Я ненавижу, когда она так смотрит на меня. Смешно, правда? Я ненавижу, когда она беспокоится. Ненавижу, когда она видит меня таким. Слабым. Сломанным.
— Всё нормально. Иди спать, — бросаю ей резко, слишком резко. Но она не двигается. Конечно, не двигается. Она никогда не слушает. У неё этот взгляд. Глаза, которые всегда хотят докопаться до самой сути. До моей сути.
— Ты весь мокрый, — говорит она, и в голосе столько тепла, что у меня сжимается всё внутри.
— Диана, я сказал, иди спать, — повторяю уже тише, но она всё равно подходит ближе. Проклятие.
— Мне кажется, тебе плохо. — Её голос дрожит. Она говорит это так, будто я не знаю. Будто я не живу в этом "плохо" всю свою грёбаную жизнь. Она делает шаг ближе, и у меня в груди что-то щёлкает. Как пружина, которая вот-вот лопнет. Я хочу сказать ей уйти. Хочу закричать. Но слова застревают в горле.
Она подходит ближе и садится на край кровати. Легонько касается моей руки. Её пальцы тёплые, мягкие. Настолько мягкие, что я сжимаю кулак, чтобы не позволить себе расслабиться. Этот жест — ничего особенного, а у меня от него всё внутри будто закипает. Я чувствую её тепло, её близость. Она смотрит на меня, будто я не монстр, а человек. Чёрт, как она это делает?
— Всё нормально, — повторяю я, но голос звучит хрипло, как умирающий. Она качает головой, едва улыбается.
— Ты всегда так говоришь. Но это неправда, Тамир.
Мне нечего ответить. Её пальцы чуть сжимают мою руку. Секунда. Две. В комнате слишком тихо, я слышу только своё дыхание. Тяжёлое, рваное. Она близко. Слишком близко. Её запах — свежий, сладкий, тёплый. Она говорит что-то, но я уже не слышу. Всё, что я чувствую — это её рядом. Её тепло. Её дыхание. И мне хочется…
Чёрт, мать твою, нет.
Я вырываю руку из её ладоней, как будто она меня обожгла. Она вскидывает взгляд, растерянная. Я встаю, отворачиваюсь, чтобы не видеть её лицо.
— Уходи, — говорю я тихо, почти шёпотом. Но внутри всё кипит, всё разрывается.
— Тамир, я только… — Она пытается что-то сказать, но я не даю ей.
— Уходи, Диана! — Кричу так, что сам себя пугаю. — Я сказал, уходи!
Она вздрагивает, поднимается. Стоит несколько секунд, не двигаясь, не зная, что сказать. А потом уходит. Тихо. Без лишних слов. Я слышу, как закрывается дверь её комнаты, и снова остаюсь один. Снова в этой грёбаной темноте.
Я сажусь на кровать, провожу руками по лицу, и чувствую, как изнутри поднимается знакомое чувство. Страх. Тупая, всепоглощающая ненависть к самому себе. Я хочу быть рядом с ней. Хочу чувствовать её тепло. Хочу, чтобы она спасла меня. Но, чёрт, я знаю, что с таким, как я, нельзя. Всё, что я могу ей дать — это боль. Только боль.
Сижу на кровати, руки вцепились в лицо так, будто я могу просто сорвать его к чёртовой матери. Сжать, раздавить, уничтожить. Злость кипит внутри, как проклятый вулкан. Я снова сорвался. Снова позволил этому случиться. Какого хрена я вообще её подпустил? Почему не оттолкнул сразу? Почему, мать твою, смотрел на неё так, будто она спасение?