Молодая женщина продолжала бормотать на фоне китайской музыки. Над этим потоком невразумительной речи иногда взлетали брызги повторяющихся слов — несомненно, чьих-то имен, причем ни одного звука я как следует не уловил. Если бы меня попросили повторить их, я бы, конечно, попытался кое-как их воспроизвести, но никто бы меня не понял. Некоторые языки так устроены, что подражать им невозможно, они не копируются, если не умеешь действительно на них говорить. Монгольский явно из таких, и китайский тоже, хотя у них ничего общего.
Молодая женщина продолжала что-то рассказывать или декламировать, иногда приноравливая ритм своей речи к трелям китайской музыки, долетавшим до нас из юрты Амгаалана, и этот нелепый диалог выглядел почти комично: к слащавым мелодиям с чрезмерно высокими тонами будто случайно и нехотя прибавлялись неожиданные модулирования голоса молодой женщины — хриплые суровые звуки, обычные для монгольского языка. Однако ближе к концу ее бормотания мне вроде бы удалось почувствовать хоть какой-то смысл во всей этой какофонии. Голоса китайской оперы из соседней юрты мяукали немного громче, поэтому я не был уверен, что уловил правильно — подумал, нужно будет потом уточнить у Амгаалана, — но мне показалось, что из долгого, зацикленного, отрывистого и местами мелодичного бормотания молодой шаманки вдруг вынырнуло имя, которое я узнал.
2. В девять часов, под гипсовым орнаментом
В Улан-Батор я прибыл очень рано, искрящимся утром. Встретил меня, отыскав в вокзальной сутолоке, невысокий молодой человек: он представился как Шииревсамбуу, но тут же предложил называть его короче — Самбуу. И хотя мне показалось, что имя напоминает скорее индейское, чем монгольское, должен признать, что в сокращенном виде оно мне понравилось больше. Он проводил меня пешком до гостиницы — мы шли по изрытым улицам и грязным тротуарам, обходили огромные лужи, оставленные грозой, прекратившейся, по его словам, незадолго до прибытия моего поезда. Самбуу настоятельно посоветовал не расслабляться на улице:
— Тут постоянно происходят несчастные случаи, — добавил он во весь голос, чтобы перекричать шум широкого проспекта, на который мы только что повернули. — Уродливый город, согласны? — продолжил он со скорбной улыбкой, но я ответил, что город, на мой взгляд, не так уж и плох: утренний свет был прекрасен, ларец увенчанных лиственницами зеленых холмов вокруг города тоже, суматоха уличного движения выглядела жизнерадостно. И потом, у меня уже в печенках сидит расхожая идея, что некоторые города кажутся некрасивыми только потому, что не соответствуют образу или мечте, возникшим в воображении, когда мы, проговаривая название города, смаковали его на вкус. Улан-Батор (Ulaan Baatar), допустим, не назовешь умопомрачительно живописным, ну и что с того? Живописность мне вообще противна. Хорошо, что во Владивостоке ее было еще меньше, не оказалось ее и в Самарканде, и в Монтевидео, и в других городах со звучными загадочными названиями, и это тоже было хорошо. А те, кто не согласен, пусть поезжают в Зальцбург. Все это я подумал, но не сказал Самбуу, поскольку тот вряд ли мог бы что добавить.