— Сукин ты сын, чего ты тут сцышь на меня, маленькая ты дрянь? — заорала она. — Я смешаю с дерьмом твоих предков!
Тот со смехом отпрыгнул назад, спрятал свой членик в рваные штаны и показал ей фигу. Другие тоже отхлынули, не переставая смеяться. Это была шайка беспризорников — примерно того же возраста, что Шамлаян и Бауаа.
— Крысы вонючие, — буркнула она с угрожающим видом, вытирая лицо. — Сейчас как брошусь на вас и заживо съем!
— А, так ты любительница крыс? — спросил тот, что обмочил ее. — Тогда ты ничего лучшего и не заслуживаешь, как ночевать на улице!
И он принялся распевать:
Песенку тут же подхватили остальные:
Пагмаджав притворилась, что сейчас ринется на них, и те бросились врассыпную.
— А ты сам-то где спишь, замарашка? Не на улице, что ли?
— Так я же крыса, — снова рассмеялся мальчуган. — Понятно, что на улице я и ночую. А где я, по-твоему, еще должен спать? Мы все тут почуем на улице.
Остальные закричали в один голос:
— На улице! На улице!
Пагмаджав бросилась за тем, который помочился на нее, однако догнать его не было никаких шансов — не больше, чем у курицы, преследующей кота. Тем не менее она не сдавалась: нельзя ведь было оставить безнаказанным гнусное оскорбление, которому она подверглась, однако она вполне осознавала свою беспомощность. «Сюргюндю, Сюргюндю, где ты? Помоги мне, Сюргюндю: я не знаю, как мне быть. От меня воняет мочой, я одна в этом городе, которого совсем не знаю, меня донимают одичавшие мальчишки, рядом с которыми Шамлаян и Бауаа показались бы медовыми пирожными, я не знаю, куда мне идти и вообще, зачем я здесь. Мне-то всего лишь хочется поскорее снова уснуть, постараться разыскать тебя, убраться из этого сумасшедшего мира».
«Я уже иду к тебе, Пагмаджав, подожди немного».
Голос показался ей незнакомым.
— Ты кто? — спросила она, внезапно остановившись.
Парнишка, игравший с ней в догонялки, позволяя ей приблизиться и удирая в последний момент, не переставая при этом дразнить ее под одобрительные смешки остальной компании, взявшей их в кольцо, тоже замер на месте.
— Тебе какое дело, кто я, пожирательница ты крыс?
— Умолкни, шмакодявка, я не с тобой разговариваю.
«Его имя Бархаа, — услышала она, — и я ему сейчас уши оборву».
— Мне известно, что тебя зовут Бархаа, — сказала Пагмаджав, угрожающе прищурив глаза, — но разговариваю я не с тобой.
Бархаа смущенно поник.
«Я уже иду, Пагмаджав».
«Но кто ты?»
Сбитый с толку, Бархаа некоторое время таращил глаза, но затем снова принялся зубоскалить.
— Вы такое видели? Она болтает сама с собой, эта крысоедка. Она такая же чокнутая, как мать Могшалана-Ушастого!
— Ничего она не чокнутая, — надулся маленький мальчишка с пепельными волосами. — Лучше свою мамочку сбегай поцелуй, балда!
И бросился наутек. Но почти сразу остановился, завидев старуху, идущую к ним. Бархаа, собиравшийся уже догонять малыша, чтобы его покарать, тотчас забыл оскорбительные слова Могшалана-Ушастого и застыл на месте с робким видом застуканного проказника. Замерли и остальные, боязливо наблюдая, как к ним приближается старуха в лохмотьях.
— Что это вы тут делаете, мерзавцы, это вот так вы встречаете мою двоюродную сестру? — пророкотала она неожиданно низким голосом.
Она была очень высокой, выше Пагмаджав — даже при том, что горбилась, опираясь на старый посох, украшенный синими и желтыми лентами. Всё в ее облике было длинным: морщинистое лицо, казавшиеся хрупкими пальцы, черные ногти и даже нос. Волосы были упрятаны под шерстяной колпак. Глаза, похоже, затянулись бельмами.
Все затаили дыхание. Вдали слышался рассеянный шум просыпающегося города, но пустынная улица, на которой они находились, была погружена в тишину, гудящую, как натянутая веревка. Пагмаджав наблюдала всю эту сцену с любопытством и некоторым удовольствием, хотя и мало что понимала.
— Твоя… двоюродная сестра, тетя Гю? — пролепетал, запинаясь, Бархаа. — Мы… мы не знали, а то бы…