— А то бы что, дурень желторотый? А то бы не достал из штанов свой маленький смешной стручок и не обсикал бы ей лицо?
— Вовсе я ей не… — начал было он, однако старуха угрожающе хрюкнула и качнула в его сторону посохом.
— Как ты узнала? — тихо пробормотал Бархаа, потупив взгляд.
— Как я об этом узнала, Бархаа? — спросила старуха, двинувшись к нему. Она схватила его за правое ухо и потянула вверх. — И как же я это узнала?
— Ты… Ты узнала об этом, потому что ты могучая тетя Гю, — сам ответил мальчишка с исказившимся от боли лицом.
— И..?
— И потому что тетя Гю слышит шелест птичьих крыльев в небе, вздохи ящериц, ой… заунывные песни котов и… безумные прыжки курса…
— Нет, не прыжки курса, — сказала тетя Гю, потянув сильнее.
— Ой! Безумные… прыжки крысы… и аромат дыхания лошади, и всё это раскрывает перед ней мир неведомый и не… не…
— Не…
— Неиз… Ой!..
— Неизъя…
— Неизъяснимый! — прокричал Бархаа.
— Ну вот, — сказала тетя Гю, отпуская его ухо, раскрасневшееся, как задница у обезьяны.
— А теперь попроси прощения у моей кузины.
Прикрывая ухо рукой, Бархаа с жалким видом подошел к Пагмаджав и, не поднимая глаз, выпалил:
— Кузина тети Гю, я не знал, что это вы, поэтому поступил по-дурацки и прошу меня простить, хотя и не могу ни исправить ошибку, ни вернуть внутрь моего жалкого тела сцули, которыми испачкал вас.
— Хорошо сказал, Бархаа. И вы, остальные, тоже извинитесь.
Мальчишки, потупив взгляд, прошли чередой перед Пагмаджав, приговаривая:
— Прости нас, кузина тети Гю, мы всего лишь жалкие крысы.
— Молодцы, ребятишки. А теперь убирайтесь и поищите кого-нибудь другого для своих выходок.
И они бросились наутек в таком изысканном и грациозном общем беспорядке, что Пагмаджав тут же вспомнились стайки жаворонков, вспархивающие в небо над степью.
11
«Следуй за мной», — сказала она, и я пошла за старухой, которая назвалась моей кузиной. Мы пересекали одни улицы, где кучкуются бродяги, и другие, с табунами автомобилей, потом пустыри с суетящимися крысами, детьми и собаками, преодолевали ручьи с грязной водой, шли вдоль заброшенных зданий, по запруженной кольцевой и, наконец, вступили в квартал юрт — они стояли так тесно, что почти все свободное пространство занимали грязные лужи. В одной из тех юрт и жила тетя Гю. В течение всей этой прогулки она не проронила ни слова, шагала в трех метрах передо мной, иногда оборачиваясь, чтобы убедиться, что я следую за ней, — как в свое время дочери-кобылицы Сюргюндю.
— Не обижайся на них, — сказала она, как только я, войдя, присела, — это дети-горемыки, брошенные на произвол судьбы. У них нет ни дома, ни семьи. Они живут на улице, причем зимой ночуют над большими трубами, по которым в город подается горячая вода, некоторые во сне падают на эти трубы и обжигаются до смерти. Однако ты проголодалась, девочка моя, — сменила она тему, — сейчас приготовлю чего-нибудь.
— Это вы меня недавно позвали, — спросила я вполголоса.
— Конечно, я, кто ж еще? — проворчала тетя Гю, суетясь у печки.
Было мало что видно, поскольку небо потемнело, а скудный свет просачивался в юрту лишь через отверстие по центру крыши. Несомненно, вскоре должна была начаться гроза.
— Умойся, — сказала тетя Гю, махнув, не оборачиваясь, в сторону тазика с водой между двумя небольшими сундуками в глубине юрты. — От тебя воняет.
Я молча повиновалась. Вновь и вновь прокручивала я в голове вопросы, которые должна была ей задать, но всему свое время: более важным пока что было умыться и, особенно, подкрепиться. Есть хотелось чуть не до потери сознания. Жесты стали замедленными, поле зрения подрагивало. Я обратила внимание, что внутрь юрты проникают звуки музыки, немного слащавой, — старинная китайская песня, напоминающая кошачий концерт.
— Это от Амгаалана, соседа, — сказала тетя Гю. — Он какое-то время жил в Китае. Любит он эти душещипательные арии, — добавила она пренебрежительно.
Я задержала на ней взгляд, восхищенная ее внушительным видом, особенно — высоким ростом и низким голосом, потому что в остальном, с ее изборожденной морщинами кожей, длинным пятнистым носом и белесым глазами, она была уродлива, как старая собака. Само собой, я подумать это не слишком громко.
Воздух наполнился ароматом баранины, и я с шумом проглотила слюнки, даже самой стало немножко стыдно. Тетя Гю протянула мне пиалу, и я с жадностью набросилась на нее, не теряя времени на то, чтобы восхититься пятнами жира на поверхности бульона, в котором плескались четыре кусочка мяса и лапша из коричневого риса. Ела я с огромным удовольствием: мое тело ликовало, разум прояснился, все мое прошлое расцвело новыми красками, мое настоящее с наслаждением купалось в аромате и вкусе баранины, моего будущего пе существовало: это была радость в чистом виде, услада всех чувств. Хлебая, глотая и прожевывая, я наделала столько шума, что звуки плаксивых инструментов и кошачьих голосов по соседству совсем перестали быть слышны.