«Отрыгнул?»
«Да, тебя и другие вещи, которые перегружали ему живот. Хватит вопросов, ступай ко мне».
Поднявшись, я увидела за зарослями травы хижину Сюргюндю — она была как раз передо мной, в нескольких метрах. Толкнула ворота с насаженными на них черепами людей и животных и вошла во дворик, где три курицы клевали невидимые крошки. Захотелось и самой перекусить.
«А у тебя всё еда на уме, Пагмаджав. Не болтай чепухи и двигай сюда».
«Я знаю, — пробормотала я. — И тем не менее».
Дверь хижины была приоткрыта, и я вошла. Внутри стоял сильный едкий запах — что-то между козиной мочой и мокрой собакой. Сюргюндю-Костяная-Нога сидела позади своей маленькой печки, глаза у нее были закрыты, вокруг нее висели белые и сизые косы дыма, она грызла кусок сала, при этом приговаривая что-то на не известном мне языке. Сало напоминало брусок из посеревшей сухой древесины старой лиственницы. Не открывая глаз, она повысила тон и обратилась ко мне голосом более низким, чем обычно, — как если бы одновременно говорили она и тетя Гю:
— Присядь прямо передо мной.
Я бросила беглый взгляд вокруг себя и во всей этой маленькой комнате не увидела никакой мебели, кроме печки.
— Тут не на что присесть, Сюргюндю. К тому же, между вами и печкой нет свободного места, — добавила я.
Она шумно выдохнула через нос, как иногда Барюк, а также ее дочери или як дяди Омсума, когда его что-нибудь раздражает.
«Пагмаджав, — сказала она грозным тоном, не размыкая губ, — присядь где хочешь, но только быстро».
Затем она продолжила бормотать слова, которые я не понимала. Мне вдруг вспомнилось мое недавнее бегство во тьму и то, чем оно закончилось. От ужаса я содрогнулась до мозга костей, до потаенных глубин моих прежних и будущих жизней, и в этот момент в хижину пошел с невозмутимым видом Барюк. Даже не взглянув на меня, он направился к месту, зарезервированному для него испокон веков, где, на коврике между печкой и сундуком, был ясно виден отпечаток его тела. В тени справа от него я заметила малюсенький табурет, достала его и присела.
«Как тебе удалось разместить на нем свою толстую задницу, Пагмаджав?»
«А ты что тут делаешь, засранец? Я сейчас, насколько понимаю, не у тебя».
«Она меня позвала, и вот я здесь. Ты рассказываешь тете Гю, я слушаю. Слушаю и комментирую. Что тебе поведала Сюргюндю?»
14
— Нет, я не собираюсь приказывать ему явиться сюда лично, что за странная идея! Существуют другие методы. Он даже ничего об этом не узнает.
Тетя Гю, нагнувшись над выдвижным ящиком, какое-то время порылась там, разыскивая свою трубку, однако слишком ровное дыхание «кузины» показалось ей настолько странным, что оторвалась от поисков и повернулась к ней:
— Так вот, послушай… Ну да, так и есть: ты жрешь, как не в себя, отрыгиваешь, пердишь и после всего этого заваливаешься дрыхнуть? Коротать время с тобой не такой уж и праздник, девочка моя.
Пагмаджав откинула свою смешную толстую голову назад, выставив вперед подбородок, и что-то пробормотала с полузакрытыми глазами.
«Мне кажется, она отлучилась и вернулась, тетя Гю».
Тетя Гю от неожиданности вздрогнула и оцепенела, потом задрала нос, как если бы это помогало ей лучше чуять, и покрутила головой, присматриваясь своими белыми глазами ко множеству невидимых точек над собой.
«А ты-то кто такой? Маленький кузен? Но я тебя, насколько помню, еще не звала».
«Мне показалось, звала, тетя Гю. Но я мог и ошибиться. Тогда извини».
Пагмаджав тем временем продолжала бормотать, покачивая головой.
«Гм… Допустим, — сказала тетя Гю, снова свесив нос в выдвижной ящик. — Кстати, раз уж ты здесь… Не подскажешь, куда подевалась моя трубка?»
И тут она нащупала кончиками пальцев чубук, зажатый между коробкой с канцтоварами и пачкой старых фотографий, крякнула от удовольствия и победно вскинула руку над головой, затем задвинула ящик, подошла к Пагмаджав и, наклонившись, всмотрелась в ее лицо.
«Старая я дура, а ты был прав, она возвращается! Никогда такого не видела… Как она сумела отлучиться? И когда? Она же говорила со мной минуту назад! Сказала, что она кузина твоей матери».
«Это правда, тетя Гю. Толстуха — моя родственница. У меня есть и тощий родственник, его зовут Пуцонг».
Тетя Гю кивнула головой и набила свою трубку едким бурым табаком.
«Вы действительно необычные люди, — сказала она, присев и пару раз затянувшись. — Я уже перестала понимать молодежь. Все правила перестали существовать. Ты являешься раньше, чем я тебя призываю, она внезапно выходит и возвращается, причем безо всякой подготовки, и занимает это всего десяток секунд».