…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит. Когда почти весь дым рассеялся, я увидела, что глаза у нее по-прежнему закрыты, и услышала ее очень тихий костяной голос: «…и закончилось мое путешествие — конечно, не такое страшное, как первое, потому что я знала, чего ожидать, — тем, что я вернулась к Сюргюндю, сидевшей в белесом дыму, теперь поредевшем, рядом с Барюком, которого уже могла различить, и заметила, что он спит». Вслед за этим дым полностью исчез, и всё закончилось. Словно после бессонной ночи наступило ясное утро. Барюк потянулся, встал и сделал вид, будто лишь теперь заметил меня. Размером он с маленькую лошадь. Сюргюндю открыла глаза, отложила зеркальце и сказала волку: «А сейчас твоя очередь». Потом повернула свое костяное лицо ко мне и сказала: «До встречи, красавица», — прибавив короткую беззубую улыбку. И тогда Барюк хищно прыгнул вперед, схватил меня за голову, обдав зловонным дыханием из распахнувшейся пасти, и проглотил, так что я опять погрузилась в непроглядный мрак его ночи, Вот, теперь я снова у вас, тетя Гю, отлучалась отсюда совсем не на долго.
Закончив рассказывать, Пагмаджав разрыдалась.
(Зябким зимним утром, ёжась на ветру с дождем, рою землю навстречу призраку.)
V. Розарио Тронбер
(продолжение)
4. Тюлени, застрявшие на балтийских пляжах
— Пора идти, — сказал Амгаалан, — не хотелось бы их тут беспокоить.
Мы пересекли те несколько метров, что разделяли обе юрты, в это время ударил гром и начали падать первые крупные капли дождя. Собаки, поросенок, куры и утки куда-то попрятались. Один лишь скарабей все еще плавал, теперь безжизненно, на поверхности воды в тазике. Все вокруг выглядело опустевшим и пыльным. Немного таким же чувствовал себя и я, растерявшись от того, что только что увидел и, как мне показалось, услышал, нереальным выглядел сам факт моего присутствия здесь на основании какого-то клочка бумаги с едва разборчиво записанными тремя именами.
— Необычное зрелище, согласны? — спросил он, наливая мне и себе по еще одной пиале чая, когда мы присели. Он убавил звук в своем магнитофоне, и мяуканье из него стало менее надрывным.
Я согласно кивнул:
— Ничего не понял, но выглядело впечатляюще. Никогда не видел подобных вещей. Даже не знаю, как лучше сказать… Такая вот сцена и нашей стране показалась бы совершенно нелепой. Я бы чувствовал себя не в своей тарелке и, наверняка, стал бы насмехаться. Но здесь ощущаются и незаурядность события, и особая церемониальность, а имеете с тем оно легко вписывается в естественный ход вещей.
— Примерно так и есть, — сказал Амгаалан. — Попытаюсь вкратце пересказать, что она там поведала.
Я слушал, шумно прихлебывая обжигающий чай. В конце он упомянул, что молодая женщина назвала несколько имен. Я спросил, не запомнил ли он их.
— Вряд ли я смог бы их повторить, — сказал он с сомнением. — Если не ошибаюсь, она произнесла имя того пропавшего русского, Евгения, но говорила она слишком уж быстро.
Мне, в свою очередь, показалось, что среди прочих всплыло имя Эженио, и я сказал ему об этом. Он пожал плечами: