«Письмо соотносится с устной речью так же, как сновидение — с жизнью наяву. Когда кто-нибудь записывает слова — они засыпают, когда произносит — они просыпаются. Не делай удивленного лица, Чэнь-Костлявый. Тебе от меня и здесь не укрыться».
У Ванлиня, к сожалению, не было времени на разговоры о природе языка и повествования, потому что оба полицейских уже подошли к лачуге и замерли перед ней — спиной к солнцу, лицом к белокурой девочке, забавляющейся со своей игрушкой, и, на заднем плане, к сухонькой старушке, жующей пустым ртом и сверлящей их обоих взглядом.
— И что же вас сюда занесло? — спросила старуха неожиданно низким строгим голосом.
Рагнвальд вытаращил глаза.
— Вы это слышали, лейтенант? — тихо произнес Рагнвальд.
Нююрикки не ответила. Она смотрела на девчушку, которая что-то напевала и крутила в руках своего тряпичного геккона. На фоне почти полной тишины это «что-то» показалось Нююрикки чуть ли не раскатами грома: это была считалочка, которой она не слышала с тех давних лет, когда сама была мелкой, — финская считалочка, которой ее научила мама. Она вдруг почувствовала себя тающей от нежности, падающей в бесконечный колодец ностальгии, пронзенной стрелою убежавшего детства: вспомнились счастливые летние месяцы, проведенные у дедушки с бабушкой в пригороде Хельсинки, прогулки на берегу огромного озера и в тенистом лесу, где живут удивительные существа — кобольды, кикиморы, гномы в красных колпаках и говорящие животные.
— Что происходит, лейтенант? — спросил Рагнвальд. — Вид у вас какой-то странный.
— Нет-нет, всё в порядке… — пробормотала Нююрикки. — Спросите, не знакома ли она с Бембо.
— Не знакомы, — невозмутимо произнесла старуха.
Рагнвальд еще больше вытаращил глаза, хоть сделать это было не просто.
— Вы это слышали, лейтенант? Она ответила раньше, чем я спросил, вот же ж…
— Я слышу всё, что вы, — сказала старуха степенно. — Бительджэз тоже. Вам достаточно только.
Малышка продолжала играть со своим гекконом и напевать.
— Подозрительная девчонка, согласны? — шепнул Рагнвальд на ухо Нююрикки. — Волосы у нее седые, уверяю вас. А главное — кто эта старуха, не договаривающая свои фразы до конца? Пусть-ка предъявят документы?
— Ее зовут Бительджэз… Бительджэз Грайдер, — негромко ответила Нююрикки, прижмурившая глаза, чтобы лучше понимать слова, которые мурлыкала девочка. А старуха… Дидра Вомак. Или же… Секунду… Возможно, это… Сюр… гюндю. Ну да, Сюргюндю. И еще… Ху Линьбяо… А также Шошана. Во всяком случае, это ее бабушка. Она не очень хорошо говорит по-нашему. Поэтому фразы оборванные.
Рагнвальд уже был не способен выпучить глаза еще больше, поэтому сложил черты своего лица в недоверчивую гримасу, часто встречающуюся в телесериалах. Затем выдавил из себя:
— Да что вы, лейтенант… Что за чушь вы несете?
— Прикусите язык, Холлингсворт, я слушаю.
Проползло несколько секунд. Рагнвальд настороженно всматривался в лицо Нююрикки, Нююрикки сосредоточенно вслушивалась в слова финской считалочки, которую распевала Бительджэз, Бительджэз пела и играла со своим тряпичным гекконом в нескольких шагах от Дидры Вомак, а Дидра Вомак, не сводя глаз с полицейских, продолжала жевать пустым ртом. Наконец, Нююрикки нарушила молчание:
— Хорошо. Мне кажется, я знаю.
— Знаете что? — с отчаянием в голосе спросил Рагнвальд. — Кто-нибудь, в конце концов, скажет мне, что тут происходит?
— Она слушает, что Бительджэз, — пояснила с коротким смешком старуха, обнажив беззубые десны — если не принимать во внимание четырех нижних резцов.
— Благодарю, сударыня, — сказала Нююрикки, кланяясь. — Спасибо, Бительджэз. Спасибо вам обеим. Холлингсворт, уходим.
Она повернулась и стала спускаться к знойной равнине. Рагнвальд, поколебавшись, зашагал ей вслед. Вскоре оглянувшись, констатировал, что старуха и девчонка не двинулись с места.
— Вы мне скажете, наконец, что случилось? — спросил он, нагнав, чтобы идти рядом, Нююрикки.
— Холлингсворт, — сказала лейтенант Эмберн, — вы очень предсказуемый. Разговариваете, как персонаж романа. Плохого романа, к тому же.
— Да мне плевать на это, лейтенант, ё-моё. Требую объяснений, — попытался он бунтовать, но безрезультатно.
— Послушайте, Рагнвальд, — смягчилась Нююрикки, — сама не знаю, как лучше сказать. Малышка пела на финском. Я не слышала этого языка, на котором говорили мои предки, уже четверть века — с тех пор, как ездила на каникулы к дедушке с бабушкой. Успела забыть и слова, и грамматику, и правильные интонации.