Эту фразу он договорил почти не слышным голосом, осознавая, что сам не верит собственным словам. Ирина положила свою изящную прохладную ладонь на его руку.
— Нет, правда, хочется размять ноги, — настаивал Ванлинь. — Тут я не в своих санях, ничего в этом всем не петрю.
— Но ведь… Ты же сам прекрасно знаешь… — начала Ирина.
— Представь, — неожиданно присоединился к спору Гэирг, говорил он почти шепотом, очень медленно, — представь себе, что ты рассказываешь кому-нибудь о том, что происходит в твоих сновидениях, как ты пытаешься ими управлять…
Он, как и прежде, смотрел вниз — на собачку-фенека, которая, в свою очередь, тоже не сводила с него своих добрых глаз, уши она опустила, язык по-прежнему свисал наружу.
— Или представь, делишься с кем-нибудь секретом, что твой дедушка, похоже, был шаманом, способным общаться с невидимыми мирами. Скорее всего, тебя посчитали бы сумасшедшим либо шутником. Не так всё просто, Ванлинь. Реальность — это сплав событий, взаимодействующих согласно законам, которые не всегда нам известны. Распознать, что в этом мире к чему, стоит большого труда: слишком уж много дырок в наших решетках для чтения шифра. Открой же глаза, освободи свой дух, как ты это делаешь в сновидениях.
— Рядом с нами вращается множество реальностей, — тихим голосом подхватила Ирина, — ты и сам это знаешь. Некоторые из этих сфер иногда соприкасаются, а в них ведь полно духов и привидений, возвращенцев, томящихся душ, всякого рода призраков. Так уж устроен мир.
Ванлинь неотрывно смотрел на прозрачные волны и на водоросли под ними, танцующие в тишине — такой же густой, как та, что предваряла сотворение мира.
— Допустим, — буркнул он. — Но какое отношение к этому имею я?
— Какое ты сам пожелаешь: важное или ничтожное — как любой из нас. Ты, например, заметил хижину — это уже не мало. Уже это о чем-то говорит. Здесь, на этом месте, сходятся несколько реальностей — я уже упоминала об этом. И ты об этом не забывай.
— Да, не забывай, — сказал Агван.
— Да-да, — повторила Ирина.
— Здесь ты можешь увидеть то, что в других местах остается скрытым или даже еще не случилось, — прошептал Гэирг, по-прежнему не сводивший глаз с мирно смотревшего на него песика-фенека. — Но, если хочешь, мы сами можем посмотреть за тебя, а потом тебе рассказать.
— Я должен идти, — снова пробормотал Ванлинь. — Меня ждет хозяйка усадьбы. Уже семь вечера, не меньше.
— Насчет времени не беспокойся, — сказала Ирина, глядя на него светлыми, как озерная вода, глазами. — Время тут течет не так, как вовне. Вот увидишь — из домика ты выйдешь сразу после того, как в него вошел. А сейчас нам нужно всего лишь подержаться несколько мгновений за руки. Дианда хочет о чем-то поведать тебе. От такого предложения не отказываются. Он уже давновато ничего не говорил, так ведь? — спросила она, обращаясь к Агвану.
— В последний раз, если не ошибаюсь, это было с Шошаной, — ответил тот.
— Шошана — моя бабушка, — напомнила Ирина, — недавно тебе о ней говорила. Шошана Стивенс. Англичанка.
Ванлинь согласно кивнул. Признал себя побежденным. Впрочем, в глубине души он готов был признать, что, в какой-то степени, сам уже хотел остаться и что странность всей этой ситуации начала его увлекать. Почувствовал, что почти освоился и даже вот-вот начнет получать удовольствие.
«Гэирг был прав: всё зависит от точки зрения, на которую мы становимся. Что сказал бы, например, хозяин харчевни, несколько минут назад проплывший мимо их лодки, не заметив ее, если бы я признался ему, что умею управлять своими снами, даже комментировать их по ходу дела, не просыпаясь, что я там одновременно сценарист, режиссер, исполнитель главной роли, художник по костюмам, публика и рецензент, и все эти функции взаимосвязаны, как если бы это была видеоигра, которой руководит через пульт сам зритель перед экраном? И если бы добавил, что с некоторых пор в мои сновидения, похоже, проскальзывает какой-то непрошенный гость — и он не только подсматривает мои сны, а пытается присвоить, едва заметно редактирует их на свой вкус, словно вирус или шпионская программа в компьютере? Тот, наверняка, решил бы, что ко мне то ли кони прискакали, то ли белочка».
Самому-то Ванлиню всё это казалось вполне нормальным — если, правда, не считать наглого вторжения в его сны, механизм которого он гак и не сумел разгадать. Но и это, впрочем, не отменяло известного факта: каждый всегда или почти всегда живет в своей личной реальности. И язык, даже с учетом всех разговоров и переговоров, лишь подталкивает человека замкнуться в собственном мирке. Ванлинь понял, что ему не остается ничего другого как довериться сиюминутному откровению — выслушать здесь, под покровом невидимых вещей, под хижиной за хрупким мостиком, то, что посчитало нужным поведать ему озерное божество, изъясняющееся с помощью пасти собачки-лиса. Решил просто расслабиться, не пытаться отфильтровать распахнутое перед ним откровение через свой жизненный опыт — и тут же, к своему удивлению, снова ощутил безмятежную ясность сознания, почувствовал себя в полной гармонии со свежим дыханием озера, всепоглощающей синевой, тихим плеском волн, заразительным спокойствием трех новых друзей, смирным поведением собачки-лиса и с припомнившимися своими снами. Показалось, что Гэирг задремал. Ванлинь кивнул в его сторону подбородком: