— Давай-ка быстро, — сказал я Бауаа, — сбегай приведи кого-нибудь на помощь: мы должны поставить ее на ноги и отвести к ней домой или хотя бы вытащить на берег.
— Нафиг нужно, — ответил Бауаа, — я не хочу.
Бауаа готов брюзжать по любому поводу.
— Быстро, — повторил я сухим тоном. И он ушел.
Спустя десять минут он привел дядю Омсума — единственного, кого смог найти, потому что тот всегда сидит без дела, ведь он слабоумный и к тому же немой. И глухой. Едва завидев Пагмаджав, дядя Омсум бешено завращал глазами — как будто от страха, что встретил демона. Дело в том, что он всегда побаивался ее, ведь она предсказывает будущее и видит сокровенное. Дядя Омсум похож на суслика: маленький, пугливый — глазки всегда бегают по сторонам — и очень глупый.
«Подойди и помоги нам», — показал я жестом. Он потряс головой в стороны:
— Гм-гм!
— Блин, да помоги же нам! — Я схватил его за руку — может быть, слишком жестко, потому что лицо у него перекосилось. И все же он помог нам, и, сначала вытянув, будто мешок, толстенную Пагмаджав на траву, менее чем через час мы были уже у нее дома. Понадобилось еще какое-то время, чтобы затащить ее на матрас, прислонить спиной к стене, надеть на голову колпак и вставить ей в руки инструменты из ее сумки, на дне которой я заметил обрывок бумаги с каракулями слов. Довольно долго она так и сидела, не двигаясь, мы же подпалили душистые палочки, потормошили ей голову, чтобы немного пришла в себя, дали ей поесть. С ней это просто, достаточно поднести ей ко рту кусочек сушеного творога — оп, и готово: она хватает губами, жует и прогладывает, даже не просыпаясь.
«Ты жрешь всегда, ага, вне зависимости от обстоятельств, дуреха здоровенная».
«Придержи язык, засранец, мне это нужно, чтобы проснуться…»
«Ну да, конечно, ты должна поесть, чтобы проснуться, и чтобы уснуть, и чтобы ходить, и чтобы думать, и чтобы согреться, и чтобы что еще?»
«Не суй нос не в свои дела, деточка, лучше послушай, что я должна сообщить».
Слушать там было нечего: Пагмаджав все еще не очнулась, да и я ничего не сказал вслух — просто услышал ее мысли, предваряющие вещание. Начала она с тихого покачивания головой, это длилось так долго, что стало выглядеть комичным. Даже дядя Омсум захохотал, как сумасшедший, — впрочем, он такой и есть. Бауаа тоже рассмеялся и стал преувеличенно повторять своей круглой башкой движения головы Пагмаджав — он ведь маленький и толком не умеет себя вести. Я тоже посмеялся, но сдержанно. Короче, повеселились все.
Я раскурил свою трубку и сделал пару затяжек: обычно курить мне запрещают, но это поможет вывести ее из ступора. Дядя Омсум жадно протянул ко мне руки, надеясь, что дам затянуться и ему, но я сделал вид, будто не замечаю его. Он крякнул от досады, но я сделал вид, будто не слышу. Затем вставил чубук между толстых губ Пагмаджав, и мы напрягли внимание. Говоря «мы», я подразумеваю, в основном, себя, поскольку Омсум был плотно занят поиском осыпавшихся крошек творога, а Бауаа было на все наплевать. Я напряженно ждал, но ничего не происходило: по-прежнему покачивалась ее большая голова, и это все.
— Нужно вдуть ей дыма в рот, — сказал я Бауаа.
Он поджал губы:
— Не хочу, мне противно, почему я?
«Да, почему он, а не ты, сопляк: боишься, что получишь от меня страстный поцелуй? Или что съем тебя без соли? Ты прав, на днях я это сделаю».
Я не удостоил ее ответа: людоедкой она только прикидывалась.
— Потому, что кончается на «у», и хватит об этом, — сказал я Бауаа.
— Нет!
— Да! — закрыл я обсуждение, заставив брата набрать в рот дыма из трубки и подтащив его к лицу Пагмаджав. Он сморщил нос, ухватился за жирные плечи Пагмаджав, раздвинул ее толстые мясистые губы указательным пальцем, который в этот момент показался смехотворно маленьким, приблизил свой рот и, все же не касаясь губ Пагмаджав своими, дунул. Тем временем я окропил пол вокруг них кобыльим молоком и помахал в разные стороны метелкой из перьев для выметания духов, затем ударил в барабан. Что касается дяди Омсума — он, полный страха, съежился, обхватив руками колени, перед этажеркой со священными изображениями. «Хватит придуриваться», — бросил я ему, хотя это без толку, он же глухой. По зеркалу, кажется, пробежала легкая рябь. Пагмаджав что-то произнесла, но мы ее слов не поняли, и снова вошла в ступор.