Саша встал, угловато обнял его:
— Деда, ну чего ты каждый раз…
Мать Анны тяжело приподнялась со своего кресла:
— Мы, к сожалению, в таких университетах не учились.
Анна недовольно тряхнула головой:
— Заладили! Да мы тоже не учились, что ж с того? Радоваться надо за молодых!
— Да мы и радуемся, Ань! — с упреком ответила мать. — Как же не радоваться?!
— Хоть они нормальными вырастут, — проговорил отец Анны, и в глазах его блеснули слезы.
— Дед, ну кончай ты… — Саша шутливо ткнул его кулаком в бок. — Как новая серия, так ты слезу пускаешь.
Дед, соглашаясь, кивнул и шмыгнул носом.
— Коль, ты прям так говоришь, словно всех нас хоронишь! — укоризненно глянула на мужа мать Анны. — Что ж нам теперь — помирать всем?!
— Не надо помирать, — улыбнулся он, смахивая прокуренными пальцами слезы.
Помолчал, перевел свой взгляд на окно, за которым уже давно зажглись желтоватые окошки военного городка. Произнес спокойно:
— Надо жить.
— Вот это — правильно! — улыбнулась жена и обняла его.
Владимир Сорокин
Волны
Корабельные сосны скрипели по-разному: зимой громче и протяжнее, летом — тише и глуше. А ночью они, как ей казалось, очень старались не скрипеть. Ночью они просто стояли. И наверно — спали. Как слоны. Или как новые телеграфные столбы, идущие от станции к дачному поселку.
Она любила корабельные сосны, окружающие их дом. Любила на них смотреть. Их слушать. И трогать.
Она зевнула. И открыла глаза. Левая створа окна была зашторена, правая — распахнута в негустую июльскую ночь. Там стояли корабельные сосны. И ущербная луна висела в их рваных кронах.
Она скосила глаза: свет из его кабинета проникал в полуприкрытую дверь спальни. Он отрывисто кашлянул, двинул стул. И зашелестел бумагами. Это означало конец работы. И она неизменно просыпалась к этому моменту. Всегда.
Щелкнул выключатель настольной лампы. Желтый свет погас.
Он вошел в спальню. Млечный лунный свет коснулся его сутулой фигуры в полосатой пижаме, высветил лысину, сверкнул в очках. Он стал раздеваться. Как всегда неловко, путаясь в широких штанинах и оступаясь. Он делал неловко все. Кроме рыбной ловли и своей работы.
— À la fin… — в тысячный раз произнесла она.
— Не спишь, Маргоша? — в тысячный раз произнес он.
Лежа на левой половине их двуспальной кровати, она с его стороны откинула край легкого летнего одеяла. Он снял очки, сложил, убрал в футляр, положил на заваленную книгами тумбочку. Сел на кровать, вынул длиннопалые ноги из тапочек. И сутулый, худощавый, в длинных черных трусах и майке полез под одеяло.
— Ты опять нарушил договор, — она посмотрела на светящийся циферблат часов.
— Маргоша, масса дел. Завалы и завалы… — он натянул одеяло до шеи и, держась за него, зевнул во весь рот, долго, со стоном, так, что лунный свет дотянулся до коренных, запломбированных золотом зубов.
— Завтра поедем купаться. На дальнее. И будем там до-о-олго-предолго плавать.
— Непременно, родная… непременно… — он зачмокал большими, всегда влажными губами. — Что у нас завтра?
— Воскресенье.
— Да, да. Вчера — пятница, Бармин.
Он глубоко вздохнул, закрыл глаза. Она положила ему ладонь на большой теплый лоб. Стала гладить:
— Ты стал жутко много работать по ночам.
— Да, да. Это временно.
— Жутко много.
— Да, да…
Рука ее, погладив его впалые щеки, легла ему на безволосую грудь. Подвинувшись к нему, она коснулась губами его уха с большой мочкой:
— Милый.
— Да, Маргоша.
— Мы с тобой давно что-то не делали. Что-то очень приятное. А?
— Да, Маргошенька.
Ее рука заскользила по его телу:
— Что-то очень-очень приятное…
— Да, Маргошенька…
— То, что очень любит мой олень.
— Да, Маргоша…
— И то, что так любит его олениха.
— Да, Маргоша.
Она подвинулась к нему еще ближе, обняла. Он заворочался, суча ногами, сбивая одеяло, повернулся к ней. Руки их сплелись. Она целовала его большие, влажные, неумелые губы. За двенадцать лет она так и не научила его целоваться. Ее рука скользнула под одеяло:
— Вот… олень хочет свою олениху…
— Да, Маргошенька…
— Олень поднимает свои прекрасные рога…
— Да, Маргошенька…
— Олень бьет золотым копытом…
— Да, милая…
— Олень трубит призывно…
— Да, да…
— Олень готов к бою…
Она отстранилась, встала на колени, неторопливо сняла с себя ночную рубашку. Лунный свет протек по голому телу: округлые сильные плечи, большая грудь, полные большие бедра, крепкая талия со складкой на пупке. Она встряхнула густыми каштановыми волосами, распуская их. Наклонилась, взялась за одеяло, стянула на пол.