Она села, сбросила одеяло, потерла лицо. Вспомнила, что она заказывала Нине на обед: котлеты из телятины, суп-пюре, вишневый кисель и творожную запеканку.
Муж спал, открыв свой рот с большими детскими губами и похрапывая. Она встала, прошла в ванную комнату, привела тело в порядок, приняла душ. Подколов свои красивые волосы, подвела кончики глаз, напомадила губы, выбрала платье на день: югославское, на бретельках, юбка колоколом с красными кругами и желтыми зигзагами. Прихватила мочки ушей круглыми янтарными клипсами, надела на правую кисть янтарный браслет, на левую — платиновые часики, колечко с белым янтарем, на шею — цепочку с золотым дельфином. Прыснула на шею духами «Мицуко», подаренными Корой Ландау на Новый год.
И пошла будить мужа.
Он спал по-прежнему, открыв рот и прижавшись к подушке. Слюна оставила след на наволочке.
— А кто-то разоспался… — она наклонилась и поцеловала его слегка седеющий висок.
Он зачмокал губами, тяжко вздохнул и приоткрыл глаза. Она снова поцеловала его.
— Маргоша… — пробормотал он и заворочался. — Который час?
— Двенадцатый.
— Встаю.
Вставал он всегда быстро, не мешкая. В черных, до колена трусах прошел в ванную. Долго «приводил перистальтику в порядок», шурша «Вечерней Москвой». Шумно умывшись, «капитально чистил жевательный аппарат» порошком «Бодрость», страдальчески отплевываясь белым. Затем брился и ни разу не порезался. Протерев очки замшевой тряпочкой, надел свою синюю полосатую пижаму и спустился вниз по лестнице.
Летом они завтракали всегда в саду.
Громко поздоровавшись с хлопочущей у плиты домработницей, он взял со стола в гостиной номер «Нового мира», заложенный письмом от матери на середине «Матрениного двора», сошел по крыльцу на усыпанную гравием дорожку, глубоко вдохнул и сощурился от солнца.
Было тепло, солнечно, безветренно и безоблачно. Тонкие стройные стволы корабельных сосен стояли часто, тянулись к кронам, отсвечивая бронзой. Три темные густые ели тесно срослись и непримиримо высились посередине соснового бора. Они были старше сосен. Сорока трещала в сумрачной еловой зелени. Из открытого окна своей комнаты высунулся вечный охранник — плотноватый и лысоватый капитан госбезопасности Олег, со служебной улыбкой поприветствовал хозяина. Тот ответно, как всегда громко, поздоровался. Его высокий, слегка дребезжащий голос раскатился по сосновому лесу, огороженному зеленым заплотом с бегущей поверху колючей проволокой.
— А кто-то уже спустился? — Жена с черной иностранной пластинкой в руках стояла в широком окне веранды.
— Маргоша… — улыбнулся он ей.
— А погодка у нас по спецзаказу, — нараспев повторяла жена.
— Чудесная погода…
— А там у нас уже все-все накрыто, — протерев пластинку, она наклонилась, поставила, щелкнула проигрывателем.
И запел Ив Монтан.
Сорока сразу притихла. С «Новым миром» под мышкой он пошел к яблоням, сутуло косясь по сторонам, шаркая шлепанцами по гравию, усыпанному сосновыми иглами. Под яблонями стоял круглый стол, накрытый скатертью и сервированный для завтрака. Он сел на свое место, открыл журнал, стал читать. Очнулся, когда сидящая напротив жена стала наливать ему кофе:
— Решил снова перечитать? Не доспорили с Барминым?
— Так… просто вспомнить… — пробормотал он, не отрываясь от журнала. — Язык у него, конечно, не совсем обычный… какой-то… не знаю…
— Ты ничего не сказал о моем платье.
Он закрыл журнал, посмотрел на жену внимательно, склонив голову набок:
— Чудесно. Очень красиво.
— Это для тебя.
— Спасибо, родная.
Она добавила ему в кофе сливок и положила два кусочка сахара:
— Будешь творог?
— Непременно.
— С вареньем или с медом?
— С медом.
Она положила ему творога на тарелку, полила медом.
— Я не спросила, что мама пишет?
— Все в порядке, но почки беспокоят, — он склонился к тарелке и стал быстро есть творог.
— Совершенно не понимало, почему она не хочет хотя бы летом пожить с нами…
— Маргоша, это старый разговор… — он громко причмокивал большими губами, — …стоит ли снова заводить?
— Сложный характер, — она отпила кофе.
— Да. Сложный характер. Но тебя она очень любит. — Жуя, он вынул из журнала письмо, протянул. — Хочешь, прочти.
— Потом, милый.
— Как хочешь… — он сунул письмо в карман пижамы и вдруг перестал жевать, замер с полной творога ложкой, заглянул в карман. — Ага…
— Что такое? — она подняла густые, как и волосы, брови.