Сбавив ход, джипы стали медленно подъезжать к величественному сооружению. С каждым метром они словно уменьшались рядом с этой громадиной, а подъехав и остановившись, и вовсе словно превратились в три игрушечные детские машинки.
Михаил неотрывно смотрел на сооружение, которое уже не помещалось в окне джипа. Станислав в это время щурился на свой iPhone, отключая его:
— Ну, и как тебе?
Михаил, опустив окно, высунул голову наружу:
— Круто.
Быстрые хлопья снега тут же упали на лицо, но он не обратил внимания.
— Мда… — он покачал головой, улыбнулся.
— Высокий, а? — гордо улыбнулся Станислав. — Тридцать два метра.
— Ептеть…
— Размах! — шлепнул Станислав его по коленке. — Ладно, закрой, простудимся.
Михаил закрыл окно. В редких волосах его виднелись снежинки.
— Нет, ну я не думал… — возбужденный взгляд его уперся в аккуратный затылок водителя.
— И не надо думать, Миша, — Станислав достал красивый носовой платок, резко высморкался, глянул в окно. — Ага. Идет чистый человек.
Они уставились в окна машины.
От избушки по расчищенной дорожке через пургу шел человек. Он явно никуда не торопился, двигался равномерно, опираясь на посох, не обращая внимания на кружащийся вокруг него снег.
«Игумен…» — подумал Михаил.
Неспешно человек дошел до джипов и встал шагах в десяти от них. Он был высок, полноват, с непокрытой головою, на которой шевелились от ветра кудрявые, спутанные черные волосы. На плечи у него была накинута долгополая шуба черного меха. Крепкая рука опиралась на медный посох.
— Пора, Михаил Андреевич, — серьезно произнес Станислав.
Они вылезли из машины.
Станислав взял Михаила за руку и медленно подвел к человеку с посохом. Едва Михаил увидел его лицо, как сразу понял, что человек этот слеп. Лицо его было необычным: бледное, одутловатое, с мешками под белесыми, невидящими глазами, с гладким бледным и спокойным лбом мыслителя и отшельника, с массивным угреватым, упрямым носом аскета и нелюдима, с большим и тоже упрямым, бледногубым ртом, обрамленное клочковатой черной бородой, но при этом безусое, с копной спутанных, давно не мытых, курчавых, смоляных волос, полных набившегося в них снега. В лице этом было достаточно и от монаха, и от цыгана, и от разбойника. Было в нем и что-то затаенное, страшное, непредсказуемое. Долго смотреть в это лицо было трудно. Как и многие слепые, человек с посохом держался слишком прямо, слегка задирая голову, отчего казался еще выше, а росту он был солидного.
— Здравствуй, Хранитель, — произнес Станислав.
— Здравствуй, Проводник, — ответил тот глухим грудным голосом.
— Привел я человека, Хранитель.
— Что за человек?
— Зовут Михаилом. Пора ему пришла.
Хранитель протянул левую руку. Станислав взял руку Михаила и положил ее на широкую ладонь Хранителя. Одутловатые грубые пальцы с грязными ногтями сомкнулись вокруг холеных пальцев Михаила:
— Здравствуй, Михаил.
— Здравствуй, Хранитель, — произнес Михаил, ежась на ветру.
— Готов ли ты к заносу?
— Готов, Хранитель.
— Имеешь ли ты?
— Имею, Хранитель.
Хранитель пожевал губами, выпустил руку Михаила. Поднял посох и резко, с глухим стуком опустил на припорошенный снегом камень дорожки:
— Заноси!
Станислав сделал знак рукой. Тут же дверцы двух сопровождающих джипов распахнулись, из них полезли слуги в строгих одинаковых костюмах цвета окислившегося свинца. Двое вынесли свернутую ковровую дорожку, двое других — небольшой деревянный сундук. Быстро расстелив дорожку от ног Хранителя до ступеней шатра, слуги поставили на дорожку сундук рядом с Хранителем, поклонились и скрылись в машинах.
Михаил опустился на колени перед сундуком, а затем медленно согнулся, коснувшись лбом дорожки, и замер в таком положении. Хранитель, не выпуская из правой длани посоха, левой коснулся сундука и ощупал его. Сундук был простым, деревянным, сделанным, как было видно, недавно и с некой нарочитой грубостью. Доски его даже не были толком оструганы. К сундуку были приделаны две железные ручки. Хранитель взялся за одну из них. За другую взялся Проводник.