– Конечно, Танюшка, не вопрос! В коридоре так в коридоре!
И мама заторопилась к выходу.
А я осталась наедине с острой, выматывающей болью…
К вечеру мне стало хуже, и меня перевели в палату интенсивной терапии. Я уже плохо соображала от боли и то и дело теряла сознание. Временами мне казалось, что Саша рядом и разговаривает со мной, а краски вокруг меняются сами по себе и становятся то нестерпимо яркими и кислотными, то угасают до черноты, как в ту ночь, когда мы с Сашиной компанией завалились в клуб на концерт электронной музыки и я в первый и последний раз в жизни попробовала «колесо». Мне сделалось так плохо, что я чуть не умерла, а жуткие видения, вызванные маленькой таблеткой, не отпускали меня почти сутки и до сих пор являются в кошмарных снах. Я тогда очень разозлилась на Сашу, ведь это он уговорил меня «закинуться химией»: «Это безопаснее димедрола, особенно если ничем не запивать, а ощущения такие, будто рождаешься заново, но в лучшем мире, и всё плохое стирается из памяти».
Я очень хотела стереть из памяти всё плохое, рискнула и ужасно ошиблась. Плохое никуда не исчезло, а получило неограниченную власть надо мной и стало выворачивать меня наизнанку.
Саша испугался за меня: я впервые увидела слезы в его глазах. Если бы не эти слезы, не знаю, простила бы я его или нет. Но когда он, глядя на меня, беззвучно расплакался, мне стало так жалко моего мальчика, что я молча обняла его, осторожно вытерла ладонями его лицо и крепко прижалась к нему всем телом.
– Ты меня еще любишь? – спросил Саша дрожащим голосом.
– Я буду любить тебя всегда, – ответила я ему и не солгала.
Помню, в тот момент в клубе звучала песня Grimes группы Genesis. С тех пор я не могу слушать ее спокойно: она вызывает в моей душе отголоски того острого, как в детстве, чувства сострадания и радость всепрощения, которые я испытала, когда обнимала Сашу…
А временами мне слышался голос моей бабули, такой ласковый и тихий. Наверное, это неправильно, но когда-то я любила ее больше всех на свете, даже больше мамы. Только она могла меня утешить в самые горькие минуты, только ей я могла рассказать без утайки всё, что лежало у меня на сердце. Она вглядывалась в меня своими добрыми спокойными глазами и всё-всё понимала. Почему она умерла и оставила меня одну-одинешеньку с суетливой и ребячливой мамой? Ведь я еще совсем мелкая и глупая, и мне нужен кто-то по-настоящему взрослый и мудрый рядом! Бабуля, как я по тебе тоскую! Как сильно я тебя люблю! Если мне суждено умереть сейчас, пожалуйста, встреть меня на пороге! Мне очень страшно, но если ты придешь, я потерплю!
…Почему я одна в этой палате? Зачем вы все меня оставили? Помогите мне, хоть кто-нибудь! Я не хочу умирать и не могу больше жить! Не могу больше выносить эту боль! Где же вы, люди?! Я сейчас умру! Я уже наполовину мертва…
День 4 и 5
Я потеряла счет времени и бродила в густом холодном тумане. Иногда сквозь белую пелену я видела какие-то бесплотные тени и слышала голоса. Они манили меня за собой, но я в страхе отворачивалась и убегала. А когда я уже совсем отчаялась спастись, туман рассеялся, и я оказалась на узкой тропе, петляющей сквозь угрюмый осенний лес. «Саша!» – громко позвала я, но никто не откликнулся. С веток деревьев падали ледяные капли талого снега, в шорохе редкой почерневшей листвы чувствовалось дыхание смерти. Невыносимая тоска сжала мое сердце, и я горько, отчаянно заплакала. Вокруг ничего не было, кроме одиночества и боли…
А потом я снова оказалась ребенком и побежала через двор к старому бревенчатому дому под шиферной крышей, где жила моя бабуля. Входная дверь со скрипом отворилась, и я увидела бабулю, стоящую на пороге. Она совсем не изменилась: то же открытое простое лицо, тот же глубокий спокойный взгляд.
«Набегалась, Танюшка? – ласково спросила она. – Пойдем пить чай!»
И я вцепилась в ее теплую мягкую руку и спрятала лицо у нее в коленях, вдыхая хлебный запах ее старенького, вылинявшего фартука.
Она отвела меня в дом и усадила в сенях за длинный деревянный стол на то место, где когда-то обычно сидел мой папа. Тогда они с мамой были еще молодыми, влюбленными друг в друга и даже за столом сидели обнявшись. Папа бережно держал мамину круглую крепкую ладошку в своей тонкой нервной, неуверенной руке и иногда в шутку легонько дул ей в лицо, а мама заливисто хохотала и звонко чмокала его в кончик носа… Но теперь за длинным столом не было никого, кроме меня.
Бабуля постелила знакомую мне клеенчатую скатерть, разрисованную диковинными плодами, похожими одновременно на яблоки и груши, и принесла кувшинчик топленного в печи молока. Пододвинула ко мне поближе тарелку с добрым деревенским хлебом, который, по словам бабули, улыбается, когда его пекут, и блюдо с жирными и необыкновенно вкусными лепешками на сметане. Бросила в маленькую круглобокую чашку горсть круглых сахарных конфет из сельского магазина, которые я больше не ела нигде и никогда. Поставила передо мною расписное блюдце и мою любимую синенькую кружку в белый горошек. А потом налила из выпуклого заварного чайника с погнутым ситечком вкуснейший чай, пахнущий спелыми ярко-алыми ягодами шиповника, мягкими смородиновыми листьями и пышной, усыпанной мелкими прелестными цветочками душицей. Вскоре на столе, в придачу ко всем прочим угощениям, появилось желтое коровье масло, горячие ватрушки с сочным сладким творогом и запотевшая банка прохладного малинового варенья из кладовки.